Практическое прошлое полностью

Таким образом, философия истории – какой бы пророческой, прогностической или апокалиптической она ни была – в целом не задумывалась как альтернатива так называемой простой истории (straight history). Начиная с Гегеля большинство философов истории относились к своей работе как к расширению или дополнению работы обычных историков. Они считали, что предлагают методы для обобщения, синтеза или наделения символическим значением мириад работ, написанных профессиональными историками. Эти процедуры имели своей целью изучение некоторых общих принципов природы человеческого существования с другими во времени. Справлялись они с этой задачей надлежащим образом или нет – вопрос спорный. Потому что не историкам решать, насколько хорошо или плохо философы истории использовали знания и информацию, подготовленную обычными историками, – равно как и физики не должны решать, как производимые ими знания могут быть использованы инженерами, изобретателями, предпринимателями или военными ведомствами. Конечно, нет никакой разницы между философскими размышлениям о природе искусства, основанными на рассмотрении отдельных предметов искусства и работ историков искусства, и использованием работ историков с целью не столько понять, какой смысл несет в себе история, сколько выяснить, какие смыслы можно извлечь из изучения исторических сочинений.

В любом случае я бы не хотел дальше развивать эту тему, потому что, как показывает история, у настоящих историков есть своим причины остерегаться философии истории и в обозримом будущем их примирение представляется довольно маловероятным. Но стоит сказать, что философия история все равно относится к категории дисциплин, призванных упорядочить и наделить смыслом «практическое», а не «историческое» прошлое, сконструированное профессиональными историками в назидание своим коллегам в различных областях знания.

Но разграничение между прошлым, конструируемым историками, и тем прошлым, что конструируется философами истории, позволяет – или кажется, что позволяет – лучше понять проблему, которая вызывает особую обеспокоенность в современной западной научной культуре – я говорю о взаимоотношениях между фактом и вымыслом (иногда говорят о взаимоотношениях между историей и литературой) в контексте культурного модернизма.

В многочисленных дискуссиях о постмодернизме, начало которым положило знаменитое эссе Лиотара87, лишь немногие посчитали важным отметить, что доминирующим жанром и модусом постмодернистского письма является (нео)исторический роман88. Разумеется, мейнстримные критики сожалели о том, что было, по их мнению, неудачным (если не сказать, губительным) смешением факта и вымысла, реальности и фантазии (или затушевыванием различия между ними). Казалось, что это нарушает табу, делавшее возможным определенный вид «серьезного» фикционального – то есть модернистского – письма, основной интерес для которого представляли взаимоотношения между прошлым и настоящим (или памятью и восприятием). Я имею в виду произведения первого поколения модернистских писателей, таких как Конрад, Пруст, Джойс, Элиот, Паунд, Вулф, Кафка, Стайн, Жид и других. Все они, казалось, отвернулись от «истории», считая ее причиной, а не решением проблемы, связанной с ответом на вопрос, как им быть с настоящим, угнетенным остатками прошлого.

В последние годы литературному модернизму стали вменять в вину своего рода нарциссический «презентизм», с присущим ему дефектным чувством истории, отступлением в область иррационализма и психоза, пренебрежением к истине факта и возвращением к тому, что Т. С. Элиот в своей рецензии на «Улисса» Джойса приветствовал под именем «мифологического метода». Но возрождение во второй половине XX века жанра исторического романа, возникшего в начале XIX века (Скотт, Мандзони, Дюма, Бальзак), поднимает вопрос о его идеологической значимости. Более того, тот факт, что был возрожден именно исторический роман, а не другие жанры (эпистолярный роман, готический роман, роман воспитания, реалистический роман) поднимает вопрос о статусе той «истории», которой отмечен вид романа, выбранный постмодернистами для изображения «современной» жизни. Иными словами, выбирая жанр «исторического романа», такие разные писатели-постмодернисты, как Пинчон, Мейлер, Капоте, Делилло, Рот, Пэт Баркер, Зебальд, Кутзее, Грасс, Данило Киш, Роберт Розенстоун, Уильям Гэсс и многие другие, поставили под сомнение догму о том, что «исторические факты» – это стандарт, в соответствии с которым нужно оценивать реализм любого дискурса о реальном прошлом или настоящем.