Практическое прошлое полностью

Кант считал, что в случае с этическими вопросами мы не можем законно пользоваться примером, чтобы предложить искомый принцип, с помощью которого можно «подобающим образом» направлять исследование, поскольку этот принцип нужно искать в операциях разума, очищенного как от нравственных, так и от эстетических «интересов». Но если вопрос в том, что считать подобающим, – а это вопрос нравственный, – чистый (или научный) разум не может предложить нам принцип для определения «того, что подобает». Если я говорю о том, что следовало бы делать при создании репрезентации такого события, как Холокост, относясь с должным вниманием к его истинной «природе», и при этом рекомендую один способ рассмотрения данного феномена, отдавая ему предпочтение перед другим, мое утверждение стоит воспринимать как своего рода рекомендацию или императив. Например: «Попробуйте воспользоваться данным способом изложения истории Холокоста (например, подходом Кристофера Браунинга, а не Дэниэла Голдхагена)» – или же: «Пишите историю Холокоста только так и никак иначе!»

Ни в одном из этих случаев вопрос: «Правда ли это?» – не будет правильной реакцией на высказывания вроде: «Попробуйте это!» или «Сделайте это!». Правда ли, что я должен попробовать написать свою историю Холокоста, используя модель Х? Или же: правда ли, что я должен не только писать историю Холокоста определенным образом, но также излагать ее в определенном модусе (под этим я подразумеваю особую почтительность, благоговение и внимание по отношению к предмету исследования)? Ведь вопрос: «Правда ли, что я должен сделать P?» – является деонтологическим, то есть это вопрос об обязательстве, и правильной реакцией на него будут встречные вопросы: «Кто так говорит?» или «Кому или почему я обязан делать P?» И если ответ на этот вопрос: «Вы должны поступать так в силу самой природы события, историю которого вы пишете» – то, как видите, мы возвращаемся к изначальному вопросу: какова природа события под названием Холокост?

Затруднение, в котором увяз дискурс о Холокосте, в том, что мы можем говорить правду о чем бы то ни было в различных модальностях, не только отвечая на простые декларативные предложения – именно такой способ обычно рассматривается философами как модель утверждений, претендующих на истинность. Конечно, на высказывание вроде: «Дело обстоит так (или это правда), что снег белый, и что кошка сидит на коврике» – можно отреагировать вопросом: «Правда ли это?» Но на высказывания в форме вопроса («Где кошка?»), пожелания («Вот бы у меня была кошка») и даже императива («Найди кошку!») нельзя отреагировать вопросом: «Правда ли это?»

Конечно, все это элементарно. Но применяя идею модальности не только к предложениям, но к целым дискурсам, мы сможем допустить, что романы, пьесы, истории и, возможно (кто знает?), даже философские дискурсы могут быть изложены в различных модусах, лишающих даже фактические утверждения их декларативной силы. Ограничиваясь интересующей меня областью и гипотезой, что существует больше одного модуса, позволяющего «говорить правду о прошлом», я хочу сказать, что исторический роман и беллетризованная история – это примеры недекларативных дискурсов. Их истина может заключаться не столько в том, что они утверждают (assert) в модусе сообщения фактической истины, сколько в том, что они означают (connote) в других наклонениях и залогах, известных грамматике: иными словами, в утвердительной, побудительной и вопросительной модальности и в действительном, страдательном и среднем залоге. Таким образом, например, вопрос: «Правда ли это?» – имеет меньше смысла применительно к стихотворению, роману или истории в модальности вопроса или пожелания, чем применительно к высказыванию в модальности приказа. «Правильной» реакцией на приказ может быть: «Да, сэр» или «Нет, сэр», – но при этом (если речь не идет о приказе, отданном в рамках армейской иерархии или отношений раб – господин) не будет неуместным высказывание в сослагательном наклонении: «Я бы предпочел отказаться», – как в рассказе «Писец Бартлби» Германа Мелвилла.