— Сойдет, я со вчерашнего вечера ничего не пил. Удивляюсь тебе, Бузя, ты даже говорить стал по-поповски! Это ж надо — «поди»! Вот что значит столько лет рясу носить!
— Ты чаю просил? Вот и пей.
Чапай залпом осушил две кружки подряд — он и вправду очень хотел пить. Третью стал цедить отдельными глотками, а потом еще и сахару добавил. Размешивая его крошечной ложечкой, он кивнул священнику:
— Присаживайся, Бузя, в ногах правды нет.
Тот не стал упираться, подвинул аналогичный табурет, тоже налил себе теплого чаю, сделав глоток, задумчиво произнес:
— Это сколько же мы не виделись?
— Одиннадцать лет, — мгновенно ответил Чапай.
— Да, где-то так, — согласился священник. — Я о тебе много чего слышал, ты все тот же, никак не угомонишься.
— И я о тебе, — кивнул Бровкин. — Даже пару раз хотел заглянуть, да все не получалось как-то… Не одно, так другое.
— Ну что ж, спасибо, что все же выделил время. Надеюсь, я не слишком оторвал тебя от важных дел? Хотя, судя по костюму, ты скорее где-то веселился, чем работал.
— Святой отец! — притворно возмутился Чапай. — Откуда вы знаете, что в такой одежде веселятся, а не картошку копают?
— За дурака меня не держи, — усмехнулся священник. — Уж в чем картошку копают, всякий поп знает. Как там наши?
— Да ты должен знать, с тобой Нельма вроде переписывается.
— Давно о ней не слышно.
— Да убили ее… скорее всего. Допрыгалась наша баба-яга.
— Как? — нахмурился священник.
— Свои… Хотя, какие они на хрен свои? Вчера еще Монастырь на кирпичики разнесли.
Кивнув, священник задумчиво произнес:
— К этому все и шло… Не удивлен. Тебя ищут?
— Наверное. Я тем вечером из тюрьмы сбежал, так что, сам понимаешь, это им не понравится. Что обидно, три дня всего сидеть оставалось.
— А что так?
— Да отравить меня супостаты удумали. Вот и пришлось мне позаботиться о собственном здоровье.
— Есть будешь?
— Нет, что-то не тянет. Всю ночь за баранкой, посты гаишников по полям объезжал. Ни документов, ни денег, да еще и одежда… Сам видишь, не от кутюр.
— Да уж, одежка у тебя знатная.
— Так на том базаре выбирать не из чего было, — огрызнулся Бровкин и торопливо добавил: — Бузя, мне в Москву надо, и как можно быстрее.
— Воевать надумал? — понимающе кивнул священник.
— Чапаев никогда не отступал, и сейчас хвост поджимать не стану. Бузя, надо что-то делать! Пошла чистка, а это полная задница. Орден погибает, он почти сдох! То, что от него останется после подобного обрезания, будет простым придатком. Причем сам должен понимать, чьим придатком.
— Дурак ты, Чапай, — устало вздохнул священник. — И сам этого не понимаешь. Ты как тот ванька-неваляшка, его нагнут, он поднимается, нагнут, опять идет назад. И думает при этом, что силен, раз противится воле руки, и невдомек ему, что хозяин той руки просто играется.
— Бузя, я твою проповедь наизусть знаю, — отмахнулся рыцарь. — Как меня ни обзывай, но я хоть что-то стараюсь сделать, а ты забился в нору, напялил рясу и знай себе кадилом помахиваешь. Ученые Ордена хрен знает когда установили, что концентрация ионов серебра в вашей поповской воде слишком ничтожна, чтобы досадить тем, кого вы называете нечистой силой.
— Тезка, ты играешь словами. Разные у нас враги, разные. Вся твоя война окончится очень быстро. Может, ты и убьешь кого из правых или виноватых, но и сам быстро ляжешь. Такое не для тебя. Чапай, ты ведь трагик, тебе нужны сцена и зрители, ты можешь водить в бой тысячи воинов, но сам по себе сейчас не более чем актер без театра. Оставь, это не твое время. Если кто и добьется сейчас успеха, то не ты, и не я… Нельма может, если вдруг еще жива. Она волчица, оставшаяся без потомства, и если кто тронет ее девочек, то я ему не завидую. Очень не завидую… Нельму никогда не удавалось вывести на первые роли, не нужно это ей, но сейчас да, сейчас могла бы. Страшно подумать, на что она способна в таком отчаянии. Только тот, кому нечего терять, кроме того святого, на что уже подняли руку, может что-то сейчас сделать. Это лавина, она или аккуратно превратит Орден в придаток, как ты говоришь, или сметет все до основания. И кто знает, может, на руинах поднимется что-то по-настоящему новое… Без этой мерзкой грязи и лжи.
Чапай карикатурно похлопал в ладони:
— Браво! Бузя, да ты актер покруче меня! Настоящий трагик!
— Василий, твой цинизм мне неприятен.
— Придется потерпеть, таким уж я уродился.
— Все в твоих руках, стоит только захотеть — и ты сможешь себя изменить.
— А оно мне надо? Бузя, так ты можешь мне помочь?
— Немного, — кивнул священник. — Документов у меня нет, но дам рясу. Маленько великоватая для тебя будет, но ничего, пойдет.
— На хрен мне твоя ряса? — возмутился Чапай.
— У священников паспорта не смотрят. Прихожанин у меня хороший есть, фирма у него, грузы перевозит. Позвоню, если в Москву кто едет, тебя посадят. Спокойно доберешься. Денег маленько дам, а там сам уж будешь думать. И не спорь, в этом педерастическом костюме ты далеко не уедешь. Снимай его, ведь тошно смотреть.
— Ни за что, — категорично ответил Чапай.
— Что, неужто понравилось? — усмехнулся священник.
