плещут воду на землю скупыми горстями,
и она превращается в гибкую грязь
и таращится в небо пустыми глазами.
И такая вокруг маета, круговерть,
и царапают плечи осколки камений,
но на наши глаза наплывает не смерть,
а дрожащие тени зверей и растений.
И сужается небо, а там впереди
в резких тучах краснеет настырное око.
И я пальцы сжимаю на женской груди,
но ползет, подвывая, живая дорога.
А по ней разметались ошметки земли,
изначальная грязь, наши стертые слепки.
И два дерева густо темнели вдали,
и на них распускались распухшие ветки.
Поступь сада почую во мгле,
то деревья крадутся на юг,
а дыханье на мокром стекле
оставляет неправильный круг.
В этот самый замедленный час
наблюдаю до рези в глазах,
как деревья уходят от нас,
словно женщины, сжавшись впотьмах.
Поделом нам за все, поделом –
даже ветку поднять недосуг.
Стылый воздух дрожит за окном
и в лицо превращается круг.
Я смотрю сквозь родные глаза,
как застыл беглый сад на весу.
Мне б коснуться щеки, да нельзя –
зачеркну или след нанесу.
Мне б стремглав побежать на крыльцо,
чтоб деревья вернулись назад.
Шевельнешься – исчезнет лицо,
не пойдешь – и рассеется сад.
В сердцевине густого костра
меркнут искры, и блики, и очи,
но пылает огонь среди ночи
и рыдает на взгорке сестра,
превращенная в дерево. Плачь,
разнесли шибко кости по свету,
а окрест даже ирода нету,
лишь приблудный обшарпанный грач
примостился на ветке сухой.
И в сердцах встрепенулась осина
вспоминая ушедшего сына,
что метался сырой головой.
А теперь только птаха да плач.
У костра сохнут пришлые люди.
И воспрянули девичьи груди,
но занес топорище палач.
Из стекла хрупкий дымчатый сад,
люди плыли во тьму на коленях.
Молодой голубой листопад
разбивался на мытых ступенях.
И вонзилось под кожу стекло,
окровавив поджатые ноги.
Пронесло, унесло, разнесло
на ошметки гудящей дороги?
Зыбкий свет не задерживал свет,
но светился, а люди молчали
и беззубо стонали вослед,
и тонули во мраке детали.
По крови, превратившись в стекло,
став сосудом, сервизом неволи,
шли вперед. Человечье тепло –
отражение скомканной боли.
Отогреться бы всем на века,
густо рыщут настырные тени.
И ползут по ногам облака,
но все круче, все чище ступени.
Скрип шагов в почерневших снегах
превращается в яблочный хруст,
а шиповника тающий куст
в острых льдинках стоит, как в слезах.
Настоялся, намерзся, невмочь
безучастно, недвижно стоять,
и он ветку продвинул на пядь,
и неслышно надвинулась ночь.
И метнулась убогая тень
на отживший подтаявшей снег,
и к нему подошел человек
пожилой, провожающий день.
И сливались две тени впотьмах,
распластавшись на талой воде,
и прошел зимний дождь в темноте,
и застыл на оживших ветвях.
И шиповник скрипел подо льдом,
и старик холодел, молодел,
и стоял, и грустил, и успел
льда коснуться обветренным ртом.
Сутулый свет висел под потолком,
над лампочкой, над карими глазами,
и я хотел листать его руками,
и прикоснуться повлажневшим лбом.
Обмылки неприкаянных времен,
секунды прошнурованы, как бирки,
а пальцы разгибались после стирки,
напоминая мне кипение ворон.
Я понял – время переходит в свет
нездешний, неопознанный, холщовый.
А на полу лежал словарь толковый,
с ума сойти – чего в нем только нет.
По словарю сбегали муравьи,
и ветер их сносил в дверном проеме.
И было тесно в опустевшем доме,
и не было ни дома, ни семьи.
Дрожал шероховатый тусклый свет,
свечение, вобравшее утраты.
А я на джинсы ладил две заплаты
и был по моде вроде бы одет.
И раскрашено небо густыми мазками,
и настырные тучи упрямо ползут,
и клубятся, чадят над сырыми глазами,
и сплетаются в дымчатый тающий жгут.
А внизу, на земле, воронье загустело,
вязкой массой покрыло поля и сады.
И сквозило меж ними убогое тело,
и блестело, как тонкая слойка слюды.
У! Гудит воронье – наседает и рвется
все заполнить кругом. А меж ними старик
наклонился, застыл у седого колодца,
отразившего небо и призрачный лик.
В мрачном небе густели угрюмые птицы,
и махали крылами вблизи у лица,
и старик распластался крестом у криницы,
и не мог доползти до родного крыльца.
Но, как пугало, стал на блажном огороде,
чтоб отпугивать резких кричащих ворон.
Жгут небесный растаял, но матери вроде
наплывал на пустые глаза небосклон.
Нес ветер девичье лицо,
черты чеканя на ходу,
А обручальное кольцо
светилось в сумрачном пруду.
И рыбы шли на тусклый свет,
толпились, ободрав бока.
А жениха в помине нет,
лишь опустевшая рука.
Склонилась девушка к воде,
и ветер контуры лица
схватил, понес, и быть беде,
и нет ни брата, ни отца.
И над землей лицо летит,
и проступает каждый миг
сквозь хрупкий потаенный стыд,
сквозь кожу просветленный лик.
Уже другая в тишине,
в вечернем воздухе тугом.
И пусть кольцо на скользком дне,
и пусть жених в селе чужом.
А ветер бережно несет
свою добычу на восток.
И нет ни жалоб, ни забот,
а пруд и темен, и глубок.
Степь закружилась в груди,
сердце смешалось с землей.
Пробую воздух густой
в теплых ладонях нести.
Черного неба разлом,
темень безлюдных равнин.
Раньше б вернулся сын,
если бы стал отцом.
Степь закрутилась в жгут,
тяжек сыновий долг.
Только лиса и волк
рядом со мной снуют.
Тают движения рук
