и валит снег со всех степных сторон,
и идол, что древнее мерзлых глин,
мне хитро улыбается сквозь сон.
А лица снежные по-прежнему летят,
и кружатся, и вьются налегке.
А самый талый – это старший брат,
он падает и тает на руке.
И я держу в застуженной горсти
лицо родное, словно тельце птах,
и тяжко брата на руках нести,
ведь тает, исчезает на глазах.
Пурга мне все дороги замела,
и в этот ранний и безмолвный час
я обжигаюсь разницей тепла,
и лишь вода на месте карих глаз.
3
Глухо волки завыли вдали,
и погнали безудержно кони.
Я девчушку держал на ладони
в двух локтях от летящей земли.
На ходу зачерпнул чистый снег
средь слепящей озлобленной вьюги,
подышал на застывшие руки –
оказалось, что в них человек.
Напрочь кони взбесились мои,
мчат по полю, на зная дороги,
сквозь ухабы, заносы, пороги,
прямо в логово волчьей семьи.
А девчушка не зря ожила
на одну непутевую вьюгу,
нам бы ближе прижаться друг к другу,
чтоб растратить избыток тепла.
Кони мчат напролом, напролет,
в снежной пене лихая дорога.
А снегурка, моя недотрога,
вдоль по линии жизни идет.
4
А ветер дул в открытое лицо
и разорвал сплошной мохнатый снег,
и скользкое замерзшее крыльцо
зашевелилось, словно человек.
А я стоял раздетый на снегу,
и дом светился в четырех шагах,
и шла сестра сквозь горечь и пургу,
и снег блестел в засыпанных глазах.
Но шла сестра сквозь ветер, сквозь меня,
и холод был настоян на любви,
и ледяная мерзлая родня
не растворялась в замершей крови,
Но шла сестра по снегу в теплый дом,
и спотыкалась на чужом крыльце.
И горбились под ветром мать с отцом,
дыханье ощущая на лице.
И мне хотелось подбежать к отцу
и матери – заснеженным, седым.
Но шла сестра по скользкому крыльцу
и становилась снегом неживым.
5
Мы идем тяжело, понемногу,
утопая в колючих снегах.
Я ищу в этой жизни дорогу
и дитя выношу на плечах.
А вокруг ни дымка, ни дома,
чтобы нас отогрел человек.
Только кажется – небо знакомо,
а на деле и звезды – снег.
Что ж теперь, тороватые други,
не зовете к себе погостить?
У ребенка замерзшие руки,
но снежинки и звезды в горсти.
Где же наше домашнее счастье?
Все дороги к нему занесло.
Свет казался разбитым на части,
но и с частью нам было светло.
Улыбаясь печально и строго
свету белому, нашей судьбе,
мне сказало дитя: «Все от Бога,
лишь дорога сама по себе».
6
Светится нежностью млечной дорога,
светятся души людей и глаза.
Можно почувствовать, можно потрогать,
только увидеть нельзя.
Светится мир в ожидании света,
блики хочу отодрать от лица.
Выбежит женщина полуодета,
плачет ребенок, держась за отца.
Блики кругом. Ну а где же родные,
близкие люди любви и добра?
Женщины выйдут и станут босые.
Падает снег, словно соль с топора.
Блики примерзли ко лбу, к подбородку,
горло порежут, коль невтерпеж
воздух глотнуть, как холодную водку.
Руки дрожат, но бесчувственна дрожь.
Холодно в мире, а свет наш незримый,
ночью студеной кого мне обнять?
Женщина выйдет и скажет: «Родимый».
И не узнаю – сестра или мать.
И вниз спадала гибкая вода
и пузырилась, пеной исходила.
И птицы исчезали без следа,
но рядом шелестели многокрыло.
И мягкой тонкой сделалась земля,
сухого места не было в округе.
И над водой носились тополя
и духи одиночества и скуки.
И всюду грязь, что не уронишь враз
загадит, засосет, но слава Богу,
все слезы высохли, и не хватило глаз
на скользкую ползущую дорогу.
И понял я, что нужно стать водой,
чтоб выжить в рыхлой слякоти и слиться
со всем, что есть. А дождь стоял стеной,
и в нем исчезли площадь и больница,
где я родился. Утлый город мой,
в нем тополя летают одиноко.
А мне б хоть капелькой, кровинкой,
но домой –
доплыть, дотечь, добраться до порога.
Мокрый хлеб слишком долго жевал,
и молчал, и смотрел на дорогу,
понимал – вес ни к черту, ни к Богу,
но не все до конца понимал.
Падал дождь на скупые поля,
на село, на покатые крыши.
Становилось вольнее и тише,
и казалось, что дышит земля.
А когда наконец рассвело
и туман рассосался немного,
встала дыбом кривая дорога,
подняла небольшое село
кверху, в небо, а там невпопад,
словно ворохи спелой пшеницы,
воробьи, камышевки, синицы,
рассыпаясь, навстречу летят.
Дорог хлеб, но дороже земля.
Эй, родимая, что тебе надо?
Сверху хаты свисали мохнато,
опустевшим остьем шевеля.
Не достанешь. Восстала горой,
стала камнем распухшим дорога.
И стою под горой одиноко
и село в облаках – надо мной.
И зажгли в крайней хате свечу –
это птахи село заселили.
Дождь прибил комья сдавленной пыли,
может, я как-нибудь полечу.
Громоздились сугробы небес
и шипя, с головой занесли
и людей, и поваленный лес
отлетевшей на сажень земли.
Но они отпечатались в снах,
бестелесно витая в верхах,
постигая разбег и размах
одиноких космических птах.
А деревья натужно скрипят,
или люди рыдают навзрыд,
может, лес превращается в сад,
где меж ветками время стоит.
А под тяжестью каменных плит,
под густою решеткой окно
расползлось. Наше время стоит
и забыть ничего не дано.
И земля далеко отошла,
и уже не дойти, не достать,
до скупого родного тепла,
чтоб жена обняла или мать.
Если лес превращается в сад,
почему же деревья кричат?
А на них тонкошеих ребят
распинают на камерный лад.
Ветер время порвал на куски,
разметал, разграничил мгновенья.
