Грасиела ухаживала за мной по-матерински. Поила из бутылки, словно принца из молочного рожка, а потом укачивала на своих упругих грудях. Один из дремавших на полу мужчин подполз к нам и сунул руку под юбку Грасиелы, но она отбрыкнулась от него, словно от назойливой мухи. Грасиела ни на минуту не переставала смеяться, и ее хорошее настроение передалось мне. Склонившись к пьяному, я сорвал с его лица маску и увидел невзрачное, жалкое лицо сорокалетнего мужчины, который силился улыбнуться своим беззубым ртом.
— Какие упругие ножищи, да? — сказал я, чтобы не молчать.
— Да уж, — ответил он, показывая туда, где покоилась его рука, которая, как я полагал, впивалась в упругую голень. — И какая панорама проглядывается! Ну-ка, ну-ка.
Я улегся рядом с пьяным, и мы оба заглянули под юбку Грасиелы. Но ничего не увидели, кроме черного купола, заполненного роскошными тенями.
— Меня зовут Андрес Пуиг, — представился он.
— А меня Хавиер. Я — самый главный рогоносец Барселоны.
— Очень любопытно.
— Вы проведете ночь здесь? — спросила Грасиела, которой надоели обследования.
— Моя жена удивительное существо: у нее со мной ничего… Понимаете? Ничего.
— Ничего, — повторил за мной пьяный.
— Зато с другими… знаете, что у нее с другими?
— Ничего.
— Все.
— Вот здорово! Познакомьте меня с ней.
— Нет ничего проще. Хоть сейчас.
— Сейчас я не в состоянии. Так пьян, что не в состоянии…
— Ерунда, приятель. Моя жена воскрешает даже мертвых!
— Ну-ка, ну-ка, расскажите, это интересно.
И я рассказал ему, как познакомился с Марией Кораль: она работала в кабаре, в самом отвратительном кабаре на свете. Выходила на сцену голая, разукрашенная большими, разноцветными перьями. Два силача подбрасывали ее в воздух и ловили, срывая после каждого ее пируэта по перу. А под конец представления она оставалась совсем облаженной.
— Совсем, совсем?
— Я же сказал, совсем.
— Вот здорово! Должно быть, хороша птичка!
— Почему я вам все это рассказываю?
В ту ночь, помню, я оспаривал у Андреса Пуига, пьяного, пальму первенства в своих ухаживаниях за Грасиелой и одержал победу. Помню, что после некоторых колебаний она поддалась моим уговорам и дерзким поползновениям и пригласила к себе домой, но я почему-то не принял ее приглашения. Помню, что допивал остатки вина из всех бутылок подряд и не переставал болтать, пока наконец не угомонился.
Вернулся я домой на рассвете, хотя и был полон решимости никогда больше туда не возвращаться, но ноги сами собой привели меня к родному очагу. Я возвращался довольный, насвистывая веселую мелодию, но когда сунул ключ в замочную скважину, почувствовал губительные пары, заставившие отпрянуть в сторону. Потом уже я понял, что меня спас от верной смерти большой картонный нос, все еще закрывавший мое лицо. В ужасе кинулся я вниз по лестнице, но тут же опомнился, повернул назад, сделал глубокий вдох и ринулся в квартиру. Почти теряя сознание, я продвигался вперед, с трудом различая предметы в густом мареве, заполнявшем помещение. Мне недоставало воздуха. Я добрался до окна и кулаком выбил стекло. Но этого оказалось недостаточно. Тогда я побежал по коридорам к окну напротив и тоже выбил стекло в окне, чтобы устроить сквозняк. Затем перекрыл газовый кран и бросился в комнату Марии Кораль. Она пластом лежала в той самой ночной рубашке, которая была надета на ней в ту памятную первую ночь на курорте. И во мне всколыхнулись далекие, горестные воспоминания.
Однако было не до воспоминаний. Я завернул Марию Кораль в простынь, схватил на руки, ослабевшие после попойки, с трудом слез вниз по лестнице и вышел на улицу. Свежий утренний ветерок немного взбодрил меня. Я метался по пустынным улицам в поисках извозчика. На перекрестке тлели догорающие угли костра. И вдруг из-за поворота, разрывая густой утренний туман, поднимавшийся от порта к горам, появилось ландо, запряженное двумя белыми лошадьми. Я окликнул кучера, и коляска остановилась. В ответ на мое сбивчивое объяснение, что мне нужно срочно попасть в больницу, что речь идет о жизни и смерти человека (тут я показал на Марию Кораль, все еще надеясь, что она жива), кучер согласился подвезти нас. В карете сидел вразвалку мужчина в плаще и цилиндре.
— Садитесь спокойно, он спит как убитый, — сказал кучер, кнутом указывая на своего хозяина.
Я забрался в коляску, положил Марию Кораль на переднее сиденье, а сам пристроился рядом со спящим сеньором, бесцеремонно потеснив его: случай требовал от меня решительности. Кучер ударил хлыстом лошадей, и ландо рванулось с места. Сеньор открыл глаза и уставился на мой картонный нос.
— С попойки?
Я показал на Марию Кораль, завернутую в простыню. Сеньор в плаще и цилиндре задержал на ней свой взгляд, и его одутловатое лицо скривилось в понимающей усмешке. Он подтолкнул меня локтем и сказал:
— Неплохой тючок, старик, — и снова погрузился в сон.
