Все началось с того вечера, когда мы с Серрамадрилесом решили немного пройтись после ужина. Зима уступала место весне, погода стояла переменчивая, но довольно мягкая. Мы с Перико поужинали в столовой рядом с конторой Кортабаньеса позже обычного, так как нас задержал явившийся в неурочное время клиент. В одиннадцать вечера мы уже брели по улице без всякой цели, куда глаза глядят, и как-то само собой получилось, что мы оказались в Китайском квартале, уже пробудившемся от зимней спячки. Тротуары здесь были заполнены хмурыми оборванцами, искавшими для себя в этой порочной атмосфере мимолетных утех. Пьяные горланили песни, едва держась на ногах; проститутки беспардонно продавали себя, стоя между колоннами порталов, освещенных тусклым зеленоватым светом газовых фонарей; сутенеры, заняв наблюдательные посты на углах улиц, грозно выставляли напоказ острия своих навах. Смиренные китайцы в шелковых одеяниях монотонно выкрикивали, предлагая свой необычный, дешевый, благоухающий товар: острые подливки, змеиную кожу, изящно выточенные статуэтки. Из баров вырывались наружу, сливаясь воедино, голоса, музыка, табачный дым, чад и запахи жареных блюд. Время от времени ночь прорезал вопль.
Почти не разговаривая, мы с Перико все глубже и глубже проникали в лабиринт этих растленных улочек. Он — с жадным любопытством, я — безучастный к жалкому зрелищу, которое нас окружало. Каким-то непостижимым образом, — возможно, то был перст судьбы, — мы очутились на удивительно знакомой мне улице. Дома, неровная брусчатка, некоторые заведения, запахи, освещение пробуждали во мне полузабытые воспоминания. По сравнению с теми улицами, которые остались у нас позади, здесь было тихо и пустынно. Мы оказались близ порта, и легкий, пропитанный солью и дегтем туман делал воздух более насыщенным, затрудняя дыхание. Раздался пароходный гудок, и его стон глухими волнами прибился к земле. Я все решительнее устремлялся вперед, увлекая за собой растерянного, испуганного Перико, не отстававшего от меня ни на шаг. Какая-то подсознательная, неукротимая сила, которой я не мог противостоять, толкала меня, хотя я уже знал, что меня подстерегает недобрая судьба, возможно, даже смерть. Перико был слишком обескуражен, чтобы воспротивиться моей решимости, к тому же он боялся отстать и заблудиться. Наконец, я остановился, и он последовал моему примеру.
— Могу я узнать, куда мы идем? Здесь ужасное место, — сказал он, едва переводя дух.
— Мы уже пришли. Видишь?
И я указал на дверь мрачного кабаре. Грязное, рваное объявление гласило: «Изысканное разнообразие» — и включало в себя перечень цен. Изнутри доносились унылые звуки расстроенного пианино.
— Надеюсь, ты не собираешься туда войти? — спросил он, и на лице его отразился откровенный страх.
— Вот именно собираюсь. Ради этого мы и пришли сюда. Убежден, что ты здесь никогда не был.
— За кого ты меня принимаешь? Конечно, не был. А ты?
Вместо ответа я толкнул дверь, и мы вошли.
— Матильде! Хотелось бы знать, куда ты запропастилась?
— Сеньора звала меня?
Сеньора вздрогнула и обернулась.
— Как ты меня напугала! — и одарила служанку девичьей улыбкой. Она ждала ее появления со стороны двери, соединявшей комнату с коридором. — Ну что ты встала разинув рот?
— Жду ваших распоряжений, сеньора.
Сеньора откинула с лица прядь белокурых волос, и они рассыпались золотым дождем по ее спине. Зеркала отражали их блеск, заставляя искриться в лучах полуденного весеннего солнца. Привлеченная этим зрелищем, сеньора устремила свой взор в зеркало и оглядела комнату, которая в таком виде представлялась ей образцом совершенства и безупречности. Стеклянная раздвижная дверь выходила на широкую галерею, откуда лестница с каменной балюстрадой вела к волнистой эспланаде нежного газона. Прежде перед этой эспланадой возвышался густой лес многолетних деревьев, который ее муж по каким-то своим необъяснимым соображениям велел выкорчевать; то были высокие тополя, меланхолические ивы, величественные кипарисы, кокетливые магнолии, липа и радующие глаз лимонные деревья. На газонах росли самые разнообразные цветы: нарциссы, анемоны, гиацинты, голландские тюльпаны, розы, пионы, не говоря уже о неприхотливой, стойкой герани. Здесь же находился пруд неопределенной формы, выложенный изразцами и кафелем; посреди него четыре ангелочка из розового мрамора лили воду на четыре стороны света. На мгновенье картина, увиденная сквозь стеклянную дверь, вызвала у нее воспоминания о счастливом детстве и томительном отрочестве. Она представила себе отца, ведущего ее за руку по саду, показывающего ей бабочку, ругающего кузнечика, который неожиданно уселся на нее: «Уходи прочь, противная козявка, не пугай мою девочку!» Давно ушедшие времена. Теперь уже это не тот дом и не тот сад, а отец умер…
— Матильде, куда ты запропастилась?
— Сеньора звала меня?
