Вообще же политический сыск был не только крайне жестоким, но и крайне тупым, неразборчивым. Поскольку царская семья жила в верхних кремлевских покоях, всякое покушение на жизнь, здоровье или достоинство царя и его семьи называли «государево верхнее дело». Приведу несколько примеров таких политических процессов.
«Худ государь, что не заставляет стрельцов с нами землю копать», — высказался крестьянин Данило Марков, которого заставили копать ров на Щегловской засеке, а стрельцы в это время били баклуши.
Маркова арестовали, пытали, били батогами за его «поносные слова».
«Как я не вижу сына своего перед собой, так бы де и государь не видел света сего», — вырвалось у неосторожной казачки Арины Лободы, винившей царя в том, что ее сына Ромашко так и не выкупили из татарского плена.
Арина посажена в тюрьму.
«Ты, Евстрат, лучше царя стал!» — похвалил своего соседа Евстрата Туленинова боярский сын Дмитрий Шмараев. Евстрат занял ему овса на семена… Перепуганный Евстрат тут же донес, а Шмараев с перепугу «бежал безвестно».
Иван Шилов, кабацкий голова, даже не упоминал царя, он просто сделал ошибку в официальной словесной формуле: вместо «кабацкое государево дело» сказал «государево дело — кабацкое». Бит батогами.
Чудинка Сумароков, дворовый человек Б. И. Морозова, стал развлечения ради стрелять по галкам, сидевшим на одной из труб Чудова монастыря, и «от той его стрельбы пулька прошла в царские хоромы». За то, что он «такова великого и страшного дела не остерегся», несчастному чудинке отсечена левая рука и правая нога.
В подмосковном селе Черемушки, на вечеринке у крестьянина Кузьмы Злобина, дети боярские Семен Данилов и Василий Полянский поссорились. Семен пригрозил Василию, что пожалуется на него царю, а подпивший Полянский сунул в нос обидчику кукиш с «поносными словами»: «Вот де тебе с государем».
Донес на «преступника» бывший здесь же поп Моисей, после чего сын боярский Василий Полянский с женой и детьми «бежал без вести», и больше про него ничего не известно.
Но самая смешная и грустная история случилась с бабкой Марфой, которая взяла сдуру пригоршню соли, чтобы посолить печеный гриб… «Комнатная бабка», допущенная в «верхние палаты», соль-то взяла. Но тут в комнату вошла «дохтурица», и бабка испугалась: ведь соль она взяла без разрешения, а грибы пекли для царя. Бабка забежала в «мыленку», то есть в умывальную комнату царицы, и высыпала соль на пол. «Дохтурица» тут же донесла: а вдруг бабка колдует, и это она выполняет такую ворожбу с солью?!
Несчастная старуха была немедленно «взята», и «подымана на дыбу, и висела», и «была расспрошена накрепко», а не имела ли она какого злого умысла?!
Какой бабка была страшный подрывной элемент, явствует из ее «пытошных речей»: «она де Марфа, про государыню царицу делает всегда кислые шти, а хитрости никакие за ней нет и не было, работает им, государям, лет с тринадцати».
И хотя была злополучная бабка «к огню приложена и всячески стращена, а говорила тож, что и на расспросе сказала». Судьба Марфы неизвестна, потому что время не пощадило свитка с ее «делом». Ясно только, что во дворец, в «верхние палаты», она не вернулась.
Вообще страх перед колдунами и ворожеями у Алексея Михайловича был так силен, что много раз перевешивал его природное добродушие и смелость. Ядра и пули из польских крепостей на войне меньше пугали царя, чем какой-то «Степашко, слонявшийся меж двор», который давал людям пососать «хмельное зелье, завернув в плат, чтобы им запретить от пьянства» — то есть вызвать отвращение к вину. Не одна «комнатная бабка Марфа» пала жертвой этих страхов царя.
Насколько вся политическая жизнь страны, вся ее административная работа протекала в Москве и концентрировалась в Кремле и возле Кремля, говорят хотя бы уже некоторые поговорки. Например, «Орать во всю Ивановскую». Дело в том, что в самом Московском Кремле было две площади: Большая Ивановская площадь и Малая Ивановская.
По одной версии, на Большой Ивановской проводились наказания кнутом — отсюда и поговорка. По другой версии, на Большой Ивановской оглашались царские указы. Выходил глашатай в ярком кафтане, такой же яркой, но другого цвета шапке и начинал громко выкликать, «криком выкрикивать» текст указа. Позже это делали на Лобном месте Красной площади, но это позже. Все началось на Ивановской, внутри Кремля, и народная память скрупулезно запомнила это.
Одевались глашатаи, да и вообще все «государевы люди» ярко, броско: кафтан красный, штаны синие, рубаха зеленая, шапка желто-золотая. С современной точки зрения безвкусица. Зато какими яркими световыми пятнами играло солнце на Ивановской площади! И зычный голос глашатая заполнял тесное пространство между строениями, грохотал «на всю Ивановскую».
