Звонила она из палаты для выздоравливающих в больнице имени королевы Елизаветы, оправляясь после микроинфаркта, который она перенесла, услышав новость о сестре. Слова ее все время прерывались какими-то гудками, слезами, всхлипами, бульканьем и прочими странными звуками, отчего девочке казалось, будто на проводе не ее тетушка, а некое существо вроде Доктора Кто. Сначала она даже не уловила смысл сказанного. Поскольку тетя изъяснялась словами вроде «ушла» и «не стало», то Мелоди сначала решила, будто та хочет ей сообщить, что мама сбежала из тюрьмы. Но как только до нее дошла суть бессвязной тетушкиной речи, у Мелоди словно все вокруг поплыло, ноги превратились в дрожащее желе, в голове пополз туман, и силы, капля за каплей, вытекли прочь, оставив от нее маленький сжавшийся комочек на полу, не плачущий, а лишь жалобно всхлипывающий.
Мелоди обладала довольно крепким рассудком, ей почти что все и всегда удавалось осмыслить и объяснить. Она легко умела приспосабливаться к обстоятельствам, всегда плывя по течению и стараясь не препятствовать намерениям других людей. Если дядя в суде решил, что ее мать настолько плохо поступила, выкрав у газетного киоска чужое дитя, что ее надо заточить в тюрьму, – Мелоди готова была ждать эти два года, пока маму отпустят. Если ее мать была настолько больна, что не могла с ней видеться и даже писать ей письма или посылать забавные открыточки, – то Мелоди просто перестала настраивать себя на эти письма и открытки, смирившись с тем, что ей ничего не пришлют. Если тетушка Сьюзи решила, что ее дом стал для девочки небезопасен и что той лучше какое-то время пожить у ее «старых добрых друзей» в Кентербери – что ж, это было вполне резонно. Мелоди могла даже оправдать тот факт, что ее мать украла чужого ребенка, – объясняя это тем, что Джейн просто хотелось стать счастливее, а если бы она была счастливее, то и для Мелоди она как мать была бы лучше. Мелоди могла смириться почти со всеми малоприятными вещами, что происходили с ней в последние несколько лет, если знала изначально, что все вокруг нее всего лишь делают то, что считают лучшим. Но теперь, сколько она ни думала о произошедшем, как ни пыталась это объяснить – тот факт, что ее мать решила больше не жить, Мелоди не могла наделить ни малейшей каплей смысла. Как мертвый может кому-то в чем-то помочь? Как может сделать чью-то жизнь легче и лучше? Как могла она оставить Мелоди совершенно одну, с чужими людьми, считая это наилучшим выходом для всех?
Пытаясь осознать случившееся, Мелоди утратила прежнюю ясность ума, и теперь, лежа на полу, прижавшись щекой к колючим ворсинкам потускневшего аксминстерского ковра и водя кончиком пальца по шелковистой, в цветочек, диванной обивке, она словно потеряла связь с внешним миром. Она отдавала себе отчет, что происходит, и на каком-то уровне сознания понимала, что Глория гладит ее по волосам, а Клайв пытается убедить ее подняться, что на столике позади нее ждет так и не законченная игра в лудо, что торт «Виктория» у Глории может сгореть, если его сейчас же не вынут из духовки, – но совершенно не представляла, какое отношение все эти факты имеют к ней.
Под диваном Мелоди заметила маленький мячик с привязанным к нему крохотным бубенчиком и поняла, что эта игрушка принадлежала толстому и рыжему, как апельсиновый джем, коту по кличке Пусси, который прежде играл роль суррогатного ребенка Глории, пока не угодил под колеса большого, набитого туристами, междугороднего автобуса. Протянув к мячику руку, Мелоди подкатила его к себе, прижала к щеке и, ощутив жаркой кожей прохладный металлический бубенчик, попыталась представить, что произойдет, если она все-таки снова встанет на ноги. Пока что подобное казалось ей просто невозможным. Невообразимой была сама мысль о том, что ее ноги способны удерживать этот тяжелый, онемевший комок под названием «голова». И она решила, что нет, пока она будет просто лежать здесь – лежать и ждать, что же случится дальше.
А дальше случилось то, что Глория завопила: «Торт!!!» – и выбежала из гостиной, а Клайв осторожно поднял Мелоди с пола и, согнув, усадил на диване. Она осталась сидеть почти в том же положении, в какое поместил ее на диван Клайв, точно гибкая резиновая кукла. В руке она сжимала кошачью игрушку, а взгляд был устремлен на поверхность доски для лудо – голубую, блестящую и довольно хлипкую. Мелоди резко наклонилась вперед и взяла доску в руки. Она даже видела в этой доске собственное отражение – эту тоненькую синеватую дымку, точно привидение, напоминавшую человеческие черты, в которых она не могла различить своего лица. Тут она сообразила, что уже несколько долгих мгновений не думает о том, что мама умерла, – и, едва об этом вспомнив, ощутила резкую боль в животе, словно кто-то устроил ей внутри «крапивку». Мелоди уронила доску для лудо на пол, и из внешнего мира до ее сознания донесся громкий стук.
– Мелоди! – услышала она голос Клайва. – Мелоди, милая, скажи мне хоть слово, пожалуйста!
