Джонни Дойл помог Падди переодеться. Кок сварил кофе, крепкий и черный, как смола. Падди выпил пару чашек, но толку было мало. Даже холодный пот, жемчужными каплями проступивший на его мертвенно-бледном лице, пах алкоголем.
Разговор в капитанской рубке между капитаном Андерсоном и Падди О’Коннором продолжался не больше получаса. Когда Падди вышел на палубу, вид у него был еще более жалкий, чем раньше. Разве что он немного протрезвел. Не говоря ни слова, он прошел в кают-компанию кочегаров и собрал свои немногочисленные пожитки. Даже Джонни Дойл не смог разузнать, что произошло.
На подгибающихся ногах, бледный как покойник, Падди О’Коннор покинул «Сонг оф Лимерик». С мешком на плече и матросской книжкой в заднем кармане он проковылял по пристани и свернул в проход между портовыми складами.
Больше мы его не видели.
Никто ничего не понимал.
И, конечно же, именно Джеофф выведал для нас правду. Джеофф, который был дружен со всеми, уговорил второго штурмана рассказать, что же произошло.
Капитан Андерсон не любил доносчиков. С того самого дня, как мы покинули Лиссабон, он ломал голову, кто же в его команде дал полиции наводку о том, что меня берут на «Сонг оф Лимерик». Комиссар Гарретта заплатил доносчику десять фунтов. Для простого моряка это большие деньги, и капитан Андерсон подозревал, что виновный обнаружит себя, как только представится возможность сойти на берег и прокутить полученное вознаграждение.
Именно это и случилось с Падди О’Коннором.
Но Падди не сознался капитану Андерсону. Он сказал, что нашел деньги в жестяной банке, втиснутой за трубами в машинном отделении.
Капитан Андерсон ему, конечно же, не поверил. Но, не имея доказательств, он не уволил Падди О’Коннора, а предложил уволиться по собственному желанию. Чтобы не портить ему матросскую книжку.
На «Сонг оф Лимерик» много говорили о Падди и его деньгах. В конце концов все, похоже, согласились, что капитан Андерсон поступил правильно. Предать товарища по команде за деньги – тяжкое преступление, даже если этот товарищ – обезьяна. К сожалению, Падди оказался на такое способен. Даже Джонни Дойл был вынужден это признать.
Мы простояли в Александрии еще дня два. Палубные матросы счищали щелочью старую краску с дымохода, сбивали ржавчину и подкрашивали борта. Мы в машинном отделении чистили котлы, регулировали подшипники и меняли прокладки у неплотно прилегающих клапанов. Жизнь в порту уже всем поднадоела, не терпелось поскорее отчалить и выйти в море.
Однажды поздно вечером нам наконец доставили груз, которого мы ожидали. На пристань выкатился целый караван машин: открытый автомобиль с двумя таможенниками в форме, за ним – два грузовых фургона. На одном были тюки с сеном, на втором стояла большая железная клетка. Кто сидит в клетке, было не видно, так как с боков ее заколотили клееной фанерой.
За фургонами следовал блестящий черный даймлер с бархатными шторками на задних окнах. Из машины выскочил шофер и открыл двери пассажирам. Первым вылез высокий худой мужчина в двубортном костюме и панаме. Он сурово посмотрел на «Сонг оф Лимерик». За ним вышел человек пониже ростом и помоложе в мятой рубашке защитного цвета и пробковом шлеме.
– Что за ржавая развалюха? – сказал высокий. – Не мог найти ничего получше, а, мистер Уилкинс?
Молодой, которого, судя по всему, звали Уилкинс, вытер лоб носовым платком и поправил слегка съехавшие очочки.
– К сожалению, директор Турсгуд, за такое короткое время ничего другого не нашлось. Но компания гарантирует…
– Ясно, ясно, – нетерпеливо перебил его высокий. – Скажи, чтобы позвали капитана. Мы не можем торчать здесь всю ночь.
На палубе сразу закипела работа. Матросы открыли грузовые люки и повернули кран к пристани. Второй штурман и несколько юнг освобождали место в трюме, чтобы загрузить туда сено и большую клетку.
Высокий господин, директор Турсгуд, с мистером Уилкинсом и таможенниками прошли на капитанский мостик, чтобы уладить бумажные дела. Когда они закончили, второй штурман подал знак матросам начинать погрузку. Клетку медленно подняли с пристани. Директор Турсгуд и мистер Уилкинс наблюдали с палубы. Они нервничали. Особенно мистер Уилкинс. Он то и дело промокал лоб платком.
Из клетки время от времени доносилось то странное, печальное мычание, то приглушенный грозный рев. Матросы на палубе испуганно переглядывались. Кто же там скрывается за фанерными стенками?
Как только груз опустили в трюм, матросы собрались у открытого люка и заглянули внутрь. Дно клетки было устлано сеном. На сене лежал верблюд и жевал жвачку. На секунду он перестал жевать и низко, утробно зарычал.
Увидев верблюда, я сразу подумала, что с ним что-то не так. Хотя что именно, я понять не могла. Пока Джеофф не воскликнул, смеясь:
– Вот это да! Видали? Да у него одним горбом больше!
И правда. У верблюда был не один и не два, а целых три горба! А я ведь и не знала даже, что бывают трехгорбые верблюды.
