Стилизация под так называемую готику.Рассказ был написан для одного из конкурсов на СИ, в номинацию «готик-хоррор», и лишь после того, как последняя точка в последнем многоточии была поставлена, вдруг обнаружилось, что конкурс давно закончен и даже имеет своих победителей. Но сделанного не воротишь, да я и не жалею — несмотря на то, что текст давался мне трудно, результатом я доволен:)
Сейчас, когда прошло уже много лет с той памятной ночи, мне все еще снятся кошмары, от которых я с криком просыпаюсь, комкая влажные от пота простыни. Молчаливая служанка Мария, — на молчании я особенно настаивал, принимая ее на работу, — бесшумно приносит мне кружку глинтвейна и мокрое полотенце. Пока я вытираюсь и обжигаю горло жадными глотками горячего напитка, она меняет мокрое белье. Затем Мария, не произнося ни звука, забирает поднос и полотенце и так же бесшумно исчезает. Я очень ценю ее беззвучие и незаметность, которые дают мне почувствовать, словно во всем поместье кроме меня нет ни единой живой души. С тех пор, как моя Анжелина, мой белокурый ангел со смеющимися глазами, покинула меня, я не хочу и не могу даже помыслить о другой женщине в доме. Я знаю, что будет. Однажды я проснусь и услышу звонкий голос. Услышу легкие шаги. Я выбегу в коридор, босой, в одном лишь халате, только для того, чтобы узреть перед собой довольную жизнью краснощекую простолюдинку, напевающую всякую чушь о ярком солнце и теплом лете. Не уверен, что рассудок выдержит подобный удар. Быть может, забытье в безумии — наилучший выход, но только не для меня. Когда настанет час, я должен подняться на небеса в здравом уме, чтобы там, увидев ее глаза, в которых снова будет эта затаившаяся от всех, кроме меня, ласковая улыбка, воссоединиться с ней на века.
Анжелина! Мой ангел! Небеса, выпустившие тебя, чтобы озарить мою жизнь лучом истинного света, оказались столь жестоки, что забрали подарок назад. Лишь два года, два стремительно промелькнувших года, в моем поместье было светло. Всего лишь два года я улыбался по-настоящему. Всего лишь два года я был живым.
Мне никогда не забыть день нашей первой встречи.
Я праздновал тридцать второе лето, считая себя мужчиной в самом расцвете сил. Несмотря на то, что все гости были приглашены на вечер, экипажи начали прибывать в поместье ла Видэ засветло. Все считали своим долгом вручить мне подарок сразу же, при встрече, и вскоре мельканье лиц и красивых безделушек слилось в единое разноцветное и утомительное пятно. Почувствовав, что этикет вполне может стать причиной моей безвременной кончины, я спихнул приветственные хлопоты на слуг и скрылся от всех на окраине обширного парка, где вряд ли бы кому пришло в голову меня искать.
Я недооценил смекалку некоторых приглашенных. Но жалеть о том не пришлось — именно так я познакомился с Лэйлой, кобылой чистейших арабских кровей, со шкурой настолько черной, что при первом взгляде она показалась мне пятном ночи на меркнущем сером полотне угасавшего дня. И в тот, и в последующие дни, когда мы с Лэйлой стали настоящими друзьями, я не раз замечал, что рядом с ней всегда светлее, чем то полагалось по времени. Но в ту минуту я лишь застыл в немом восхищении, а полковник Бутентрэн, мой старый приятель и сослуживец, продолжавший служить Его Величеству много после моего увольнения из армии, с усмешкой подвел великолепного зверя прямо ко мне.
Покрытые тонкой красной паутинкой жилок, выпуклые белки глаз на абсолютно черной голове лошади смотрелись ярчайшими звездами ночного неба.
— Пьер, мой добрый друг! — воскликнул Бутентрэн, — ты, как я погляжу, вообще не стареешь?
Я обнял его искренне и радостно и тепло приветствовал, но взгляд мой, помимо воли, возвращался к грациозно переступавшей рядом с нами красавице.
— Отличная лошадь, дружище, — сказал я, — признаться, мне будет неловко предлагать ей свою конюшню — мои лошади попросту умрут от зависти в таком соседстве!
— Мне жаль их, Пьер. Очень жаль, ибо ничто не убережет несчастных от печальной судьбы, предреченной тобой. Ведь это — твоя лошадь. С днем рождения, мой старый друг.
Он улыбнулся. А я потерял дар речи. Полковник продолжал говорить, но я не воспринимал ни единого звука. В умных глазах моей лошади, смотревших прямо на меня, казалось, была ответная радость от нашего знакомства.
— Как ее зовут?
Бутентрэн понял, что я его не слышу. Он прервал свои разглагольствования и расхохотался.
— Ее имя Лэйла. Араб, продавший мне ее, сказал, что на их языке это значит «Ночь». Говорил, будто кобыла волшебная, и некогда могучий джинн заключил в ее теле самум, пустынный ветер. Владей ей, Пьер. Она стремительна, как ураган, но кротка, как овечка. Оседлай ее и поймешь, о чем я говорю.
И я мчался вдоль восхищенно шелестевшего парка, чувствуя, как Лэйла, казавшаяся мне тогда действительно воплощением урагана, не бежит, но летит вперед, послушная каждому движению руки, а ветер, не сумевший обогнать нас, яростно хлещет меня по щекам в бессильной злобе. Упоенный восторгом, я повернул вглубь парка, туда, где под сенью раскидистых дубов притаилось маленькое озеро.
Видит Бог, в тот миг я думал, что достиг пределов своей радости. Но как же я ошибался…
