…На следующее утро, после приема в посольстве, устроенного в связи с отъездом из Афганистана группы С. Л. Соколова, все приехали в Кабульский аэропорт, чтобы проводить военачальников. Афганцы, у которых по традиции принято пышно встречать, на сей раз, и тоже в соответствии с традицией, демонстрировали скромность: отработанный пар выпускают без свистка – он свое дело сделал.
На проводах группы Соколова были все (кроме Бабра-ка) политические и государственные руководители во главе с Кештмандом. Присутствовала и вся верхушка нашего посольства.
Почетный караул не выставлялся.
И вот в последние минуты, перед тем как отъезжавшие вошли в самолет – в суматохе прощания, объятий и поцелуев, взяв меня осторожно под локоть и подтолкнув в сторону от других, Ахромеев нервно, тихо и с дрожью в голосе, переминаясь с ноги на ногу, сказал:
– Строго конфиденциально.
– Слушаю, Сергей Федорович.
– Министр просит… – Ахромеев явно не торопился…
– Я слушаю.
– Понимаешь, я передаю… Он просит, чтобы ты самые важные данные по войне докладывал только ему, министру (и Сергей Федорович сделал на этом слове особое ударение), а не Огаркову.
– Ты о чем это, Сергей, говоришь? – вспыхнул я.
– Сам понимаешь о чем. – И, переминаясь с ноги на ногу: – Мне все это до одури… – и он сплюнул, не договорив фразу.
Я чувствовал себя раздавленным, хуже: облитым помоями. Даже растерялся и не сразу нашел что ответить. Сказал лишь:
– Не по адресу. – И уже потверже повторил: – Не по адресу.
– Мое дело передать просьбу. А ты думай и решай – и мне послышались в его словах нотки нахальства и дерзости.
Мы услышали голос Соколова, стоявшего у трапа:
– По коням!
Ахромеев бегом двинулся к трапу, и я зашагал за ним.
Обнялись с Соколовым. Я пожелал ему мягкой посадки.
– Ну а ты здесь крепись, поддержу, – по-доброму, мягко сказал Сергей Леонидович.
Мы с Ахромеевым посмотрели друг на друга и после секундного колебания горячо и нервно обнялись.
– Прости меня! – он был явно смущен. – Прости!
– Я-то прощу… А история?
– А-а! – и он не по возрасту легко взбежал по трапу в самолет.
Я не стал дожидаться, как принято, пока самолет наберет высоту и ляжет на курс и незаметно уехал с аэродрома.
Прошло немало лет, но до сих пор мне памятны все детали того разговора. На душе становится муторно, и кажется, что уши начинают гореть, как если бы меня уличили- в чем-то неблаговидном.
И дело не в том, что я впервые столкнулся с интригой – конечно, мне и ранее приходилось наблюдать непорядочность среди высоких военных чинов. Но то, что я узнал в тот день – о нечистых отношениях в треугольнике Устинов – Огарков – Ахромеев, меня поразило, подорвало всякую мою веру в существование порядочности вообще.
Шла жестокая, большая война, которая требовала, как я считал, абсолютной кристальной чистоты в отношениях между людьми, по чьим планам и приказам здесь гибли сотни и тысячи людей.
И вот старикашка Устинов, чтобы скрыть свою немощь и свою некомпетентность и чтобы «достойно» выглядеть перед подчиненными, решил получать от меня важнейшую информацию о войне путем «обходного маневра», то есть минуя Огаркова!
Уму непостижимо!
Я ходил от стенки к стенке в своем кабинете и размышлял, сопоставлял уже известное и пытался просчитать еще не известные мне факты из кремлевской закулисной жизни.
Устинов – один из пяти главных руководителей СССР. В прошлом – сталинский нарком боеприпасов, а затем нарком вооружений. Один из организаторов создания и развития атомной промышленности в стране. В этом его заслуга, и вряд ли кто другой смог бы столь эффективно организовать дело по созданию атомного щита государства. Вместе с тем, он опытнейший сановник, приближенный в свое время к Сталину, обласканный им, а впоследствии и Хрущевым, Брежневым, Андроповым.
Устинов, конечно, силен. Но сила его, похоже, уже в прошлом. Мы, командовавшие войсками округов, знали, что армейская среда злословит в отношении Устинова как министра обороны, называя его «чучелом гороховым». Не странно ли? .
С Дмитрием Федоровичем я общался неоднократно и вспоминаю его портрет со всеми подробностями. Вот он, стоит рядом со мной – старый, дряхлеющий, на широко расставленных полусогнутых ногах, носками вовнутрь. Фуражку он носил по-одесски, набекрень, кокарда находилась при этом не на линии носа (как положено по форме), а над правым глазом, из-под фуражки виднелись подкрашенные хной волосы; пряжка ремня также была сдвинута набок.
Я с трудом увязывал его облик с воинским званием маршала Советского Союза и с должностью министра обороны.
– Надо руководить войсками в лайковых перчатках, одетых на железную руку, – поучал он меня, в то время командующего войсками Прибалтийского военного округа. И добавлял что-то про необходимость выходить на передовые рубежи, как того требует партия и лично Леонид Ильич.
А молва тем временем ширилась: «чучело гороховое».
