Чтобы встряхнуться я взял с собой Бруниниекса, Карпова и охрану и выехал на КП к Халилю – в 7-ю пехотную дивизию, которая вела бой в 40 километрах южнее Кабула, в предгорьях…
Мы провели там всю вторую половину дня. А перед возвращением в Кабул Халиль Ула, как бы между прочим сказал мне:
– Аллах велик! Он карает неверных, – и, помедлив, добавил: – и пьяниц.
А во время прощания он обронил:
– Бабрак, да простит его Аллах, погубит себя в вине.
Чувствовалось, что мой афганский боевой товарищ знает о слабости, если не болезни своего вождя и при этом проявляет ко мне доверительную откровенность.
На следующий день Владимиру Петровичу и Илмару Яновичу я в деталях рассказал про встречу с Бабраком.
– Напрасно тратим время на этого конька. Рано или поздно, хоть и на переправе, а придется его менять. Впустую тратим на него корм.
– Хватит злословить, Владимир Петрович. Нам надо его авторитет укреплять.
– Как пошатнувшийся забор.
Черемных уже тогда не верил в потенциальные возможности Бабрака, как вождя партии и главы государства.
– При всем при этом, Александр Михайлович, наши с вами действия и заключения по обстановке не всегда учитываются там, наверху…
Так, обмениваясь словами, обрывками мыслей, сидели мы и работали, сосредоточившись на изучении положения дел в районе Джелалабада. Ведь именно там решили мы провести совещание военно-политической верхушки, подобного которому не было за все время правления Бабрака. И мы с Владимиром Петровичем чувствовали особую ответственность. Предстояло слетать туда, разобраться в обстановке, обеспечить уверенную стабильность и безусловную безопасность.
Звонок «булавы». Я вошел в кабинет, взял трубку. Андропов!
После короткого моего доклада по оперативной обстановке, я услышал в трубке:
– Вы, Александр Михайлович, рассчитали все правильно. Центральный Комитет партии доволен. Дмитрий Федорович, хоть и болеет, но все знает и передает вам привет.
– Спасибо Юрий Владимирович, спасибо за оценку.
– К тому же вы оказались и психологом, – мягко продолжил Андропов.
Я понимал, что речь уже пошла об Анахите.
– Жизнь научила, Юрий Владимирович.
– Вы знаете, о ком идет речь?
– Догадываюсь…
– Она доверяет вам и вашей жене. Что касается поездки в Джелалабад, мы с Дмитрием Федоровичем одобряем это. Табеева в поездку не берите. Спольников необходимые указания получит. Звоните.
Я вышел из кабины, мои товарищи ожидали меня, навострив уши.
– Все в порядке. Все утверждено! Работаем дальше.
– Товарищ О. оперативно действует, – произнес Владимир Петрович.
Появился Самойленко и мы продолжили готовить Джелалабадское совещание, или, как принято говорить на штабном языке, – «мероприятие».
Это был, как говорится, гвоздь нашей программы на ближайшую неделю. Мы решили, что я с Бруниниексом (произведенным к годовщине Октября в генерал-майоры) в воскресенье вылетим в Джелалабад для организации мероприятия на месте. Меня там будет ждать Шкидченко. Черемных останется в Кабуле – координировать и, где надо, подправлять ход боевых действий во всех провинциях. Самойленко работает в Главпуре с Голь Ака и вместе с ним прилетает туда, в Джелалабад, осуществляет обмен информацией с посольством и ЦК НДПА.
Я особо просил Владимира Петровича – для отвлечения внимания душманов от Джелалабада – буквально во всех провинциях активизировать боевые действия. Особенно в центре, в районе Кабула, севернее, восточнее, южнее его. Просил на следующий же день доложить мне план его мероприятий и действий.
– Поставьте в известность и определите задачи и действия моим заместителям.
– Будет сделано, – как всегда определенно и коротко отчеканил Черемных.
Близилось обеденное время. И вдруг массивная дверь кабинета отворилась и – без предварительного звонка, предупреждения, тем более моего приглашения, буквально нагрянули в мой кабинет взволнованные Табеев и Спольников.
– Александр Михайлович, поздравляем! Какая победа! Поздравляем! С вас причитается!
Я не любил и сейчас не люблю в отношениях между людьми эдакое фамильярное, наигранное ребячество. А тут еще передо мной были два человека, к которым я не испытывал особой симпатии. Да и они ко мне не испытывали тоже особой симпатии. Но не мог же я попросить их в тот момент выйти вон…
– Какая победа? – подчеркнуто холодно спросил я.
– Ну как же, – кипятился Табеев, – впервые в войска под Джелалабадом полетит товарищ Бабрак Кармаль!..
– В Москве очень довольны, ценят вашу находчивость, – более спокойно пробасил Спольников.
– Отметим? – возбужденно предложил Табеев, и я почему-то сразу представил, как хорошо, наверное, у него получалось это «отметим» на посту первого секретаря Татарского обкома КПСС.
– Отметим… – сказал я.
– По высшему разряду? – уточнил, обращаясь ко мне, Черемных. Он знал и хорошо понимал наши условности и на мой кивок головой ответил: – Есть!
С ним вышел и Бруниниекс. Табеев и Спольников одновременно достали из карманов по пачке «Мальборо».
– Разрешите? – спросил Спольников.
Ничего не говоря, я показал глазами на стену, где висели три таблички с надписью «не курить» – на русском, английском и французском языках.
