Возможно, в какой-то мере он и был прав. Но старый французский президент другой вещи не мог понять: что НАЧИНАТЬ ВОЙНУ нельзя доверять политикам. Ибо те, кто не знает, как завершить войну, не должны ее начинать!
Генштаб в лице Николая Васильевича Огаркова противился началу Афганской войны, выступал против ввода вооруженных сил в эту страну. Но политики не послушались! Ввели войска и развязали войну. А как ее заканчивать – об этом, дескать, пусть у генералов голова болит.
Но Афганская война разворачивалась вне всякой логики военной науки. Даже колониальной войной в полном смысле этого слова нельзя было назвать афганскую кампанию. В колониальных войнах военные действуют с полностью развязанными руками, идут на тяжелые, нередко противонравственные действия по отношению к враждебной стороне. А тут надо было и военные действия организовывать, и блеск пуговицы сохранить – ведь по просьбе правительства войска ввели. Ну а воевать-то кто будет – да против своих же, афганцев? Вот оно и получилось, что воюем в основном мы, 40-я армия, а афганская армия делает все, чтобы сымитировать свое участие в боевых действиях, в уничтожении террористов и диверсантов.
Есть старая классическая формула, великая в своей гуманности: войну выигрывают, не начиная ее. Иными словами, политические, идеологические и все иные средства государства направляются на благоденствие своего народа и таким образом достигаются любые, самые амбициозные цели. Найдется ли такой политик, который воплотит эту формулу в жизнь? Или она слишком идеалистична?
…Я уже прекрасно понимал, НА ЧТО меня толкали в Герате пешаварские лидеры. И едва на это не клюнул. Они рассчитывали на штурм Герата силами Советской Армии – в случае, если бы им не удалось поднять против режима Бабрака все основные провинции. Захвата Герата в открытом ночном бою моджахеды не достигли: губернаторство, радиостанция и аэродром оставались в наших руках. Провинции, ничего или почти ничего не зная о ночных боях в Герате, не поддержали выступления моджахедов в своих городах. Но Герат-то почти весь находился в руках моджахедов!
Так что извольте, господин Главный военный советник, брать город штурмом, извольте бомбить, сжигать, разрушать, очищать. Потом, естественно, сообщения о жестокости, о зверствах советов в Афганистане быстро разошлись бы по миру.
Так размышлял я – один ночью в автобусе близ летного поля гератского аэродрома, лежа на диване и ворочаясь с боку на бок, пока не открылась дверь…
Я включил свет и увидел генерала Петрохалко. Он пребывал в сильном волнении.
– Простите… Очень важно.
– Докладывайте.
– В Герате Наджиб со своим Хадом свирепствует. Расстреливает.
– Пленных?
– Так точно! Без следствия. Без суда.
Мне было известно о чрезмерной жестокости доктора медицины Наджибуллы. И все-таки не мог предположить, что после наших листовок с обращением к противнику сдаться при гарантиях сохранения жизни – он прикажет расстреливать. Это было изуверством.
– Я пытался остановить расстрелы, но Наджиб мне ответил, что у него прямое указание Бабрака. Александр Михайлович, там творится жуткое… – Петрохалко опустился на стул. – А на мечетях, – голос его осекся, – муллы молят Аллаха о пощаде. – И он, прикрыв лицо руками, издал короткий и хриплый звук, похожий на стон…
– Успокойтесь… Возьмите себя в руки, генерал. Вызовите мне Черемных, – и я дал ему в руки трубку телефона. – Вызывайте!
Эх, Бабрак-Бабрак! Ты еще и подлым человеком оказался, и бесчестным. Ведь мы обещали сдавшихся пленных не трогать. Впрочем, слабые люди всегда жестоки и коварны.
– Генерал Черемных, – и Петрохалко протянул мне трубку.
– Владимир Петрович, здравствуй и слушай меня внимательно… В Герате Наджиб по приказу Бабрака устроил массовые расстрелы.
– Понял…
– Необходимо тебе, Самойленко, Голь Ака без переводчика немедленно пробиться во дворец и ультимативно потребовать к… – я посмотрел на часы, было без пятнадцати пять, – к восьми часам во что бы то ни стало прекратить это беззаконие.
– Понял.
– Любые выражения твои и Виктора возможны. Единственное – не допускайте физического воздействия на этого прохвоста…
– Все исполним, – отчеканил Черемных.
– Доложишь не позднее семи-восьми часов утра.
– Есть.
– Езжайте в Герат, – приказал я Петрохалко, – сдержите Наджиба. Поступайте с ним жестко и требовательно. Все они – сволочи! – вырвалось у меня. – Особенно этот… Наджиб!
Петрохалко ушел.
Спокойно, спокойно, генерал армии, говорил я сам себе. Много прохвостов, много людей без сердца ты видел. Но таких!..
Скоро рассвет. Надо лететь в Кандагар.
Утром Илмар Янович мне доложил, что Наджиб пока не договорился с муллами мечетей о судьбе укрывшихся там моджахедов. В то же время, по словам Бруниниекса, расстрелы продолжались.
Значит, Черемных не попал во дворец, подумал я.
А Илмар продолжал:
– Власть в городэ восстановлэна. Патрулирование осущэствляэтся. Гэнэрал-губэрнатор спокоэн, Сарваланд и гэнэрал Бабинский заняли свое положэниэ в административной зонэ. Кандагар поДтвэрдил разрэшэниэ на прилет. Так что можэм отправляться.
