Что и соответствовало его замыслам. Вся государственная жизнь начала крутиться не вокруг каких-то проблем, а только вокруг личности Людовика. Вся знать, принцы, вельможи теперь постоянно должны были околачиваться при дворе. А следовательно, под присмотром, чтобы не строили заговоры. А чтобы занять их, прочнее привязать к себе, король взял за образец обычаи Османской империи. Преклонение перед султаном. И еще усугубил эти обычаи. Придворное бытие стало определяться сложнейшим ритуалом от утреннего пробуждения монарха до его отхода ко сну. Все было расписано до мелочей. Так, честь подавать королю сорочку по утрам, а вечером подносить ему свежую рубашку, принадлежала только принцам крови. В свою очередь, принцам крови обязаны были оказывать почести аристократы, а им — просто дворяне. И придворный протокол четко фиксировал иерархию — кто во дворце может только стоять, кто имеет право сидеть и на чем — в креслах, на табуретке, на стуле с той или иной спинкой. Строго определялся и порядок шествий при сопровождении короля.
Страсть французской знати к интригам Людовик пустил в безопасное и полезное для себя русло — теперь она интриговала за более почетные места в рамках того же протокола. Высшие аристократы боролись на право подать монарху chaise регсее («сиденье с отверстием») или держать свечу при его раздевании (хотя опочивальня была ярко освещена). Все было пышно и театрализованно. Когда несли еду, провозглашалось: «Говядина короля!» — и все услышавшие обязаны были снимать шляпы и кланяться. Ночной горшок короля выносили под конвоем четверых марширующих дворян с обнаженными шпагами. А наградами отличившимся становились бездельные, но хорошо оплачиваемые должности — «ординарный хранитель галстуков короля», «капитан комнатных левреток» и т. д. И подобных прихлебателей при дворе обреталось 4 тыс.
Таким образом, Людовик перестал быть для дворян «первым среди равных», он превратился в подобие живого божества. А знать стала всего лишь его декоративным оформлением. Получив за это возможность участвовать в искусственно созданной роскошной «сказке» — при дворе постоянно шли балы, представления, карнавалы, пиры, охоты. Лесть царила самая низкопробная. Один из маршалов при встрече с королем закатил вдруг глаза: «Не было случая, чтобы я дрогнул перед врагами вашего величества, но сейчас я трепещу». Людовика называли «великим», «богоподобным», «победоносным», «королем-солнцем». Но еще более верным способом выдвинуться были женщины — смазливые жены, дочери, племянницы. Весь придворный женский персонал Людовик рассматривал в качестве своего потенциального гарема и резвился, как петух в курятнике.
Чин его фаворитки был вполне официальным и очень высоким в государственной иерархии, перед ней обязаны были вставать даже герцогини. На данном «посту» сменяли друг дружку Луиза де Лавальер, маркиза де Монтеспан, м-ль де Фонтанж. Но это уж были недосягаемые высоты — другие дамы были счастливы хотя бы разовому пребыванию в объятиях монарха. Поскольку даже такой успех обеспечивал им почет и награды, а их родным — карьеру и пожалования. А ниже по рангу размещались те, кто удостоился стать фаворитками и временными любовницами принцев и вельмож. Словом, Людовику удалось изменить саму психологию дворянства. Идеал нищего, но гордого дворянина, хватающегося за шпагу при малейшем нарушении «чести», исчез! И утвердилась другая система ценностей, где престижными стали роли лакеев, шутов и проституток…
Кстати, король обращался со своим окружением именно таким образом — совершенно бесцеремонно, как с прислугой. Мог вдруг без предупреждения сесть в коляску и отправиться на прогулку, и все придворные, в том числе беременные дамы, должны были сопровождать его и несколько часов трястись по ухабам дорог, не имея возможности остановиться хотя бы по естественным нуждам. А бывало и по-другому — он мог тормознуть коляску и отправиться в кусты с кем-то из любовниц. И сотни сопровождающих тоже разбегались парочками по кустам, изображая, будто их охватил порыв страсти, а исподтишка оглядываясь, как бы монарх не закончил свое дело и не уехал раньше их. Впрочем, со своими фаворитками он порой занимался любовью чуть ли не в открытую, на глазах у двора. А у других дам, походя, мог пощупать груди или задницу — это было великой честью.
