Несмотря на то что Марти говорит о своих партнерах только в самых общих словах – защищая их либо просто потому, что не знает их имен, Майстер Франц не прибегает к пыткам, чтобы заставить подозреваемого указать на сообщников, как это делали охотники на ведьм той эпохи. В обоих случаях тон Шмидта остается явно безоценочным и лишенным сарказма, в отличие, например, от его явного отвращения к «Георгу Шерпфу, извращенцу, который прелюбодействовал или имел отношения с четырьмя коровами, двумя телятами и овцами и, значит, был казнен мечом как «коровий извращенец» в Фелльне [и] впоследствии сожжен вместе с коровой» [с которой у него были сексуальные отношения][332]. Шмидт даже упоминает крестьянина, обвинявшегося «в нападении на людей [и] попытках совершить содомский разврат с ними», которого просто выпороли. Наказание ему, очевидно, смягчили в виду «сильного подпития»[333]. Сдержанность, которую демонстрирует Франц, когда имеет дело с содомией, не должна трактоваться как признак того, что гомосексуальная активность была либо широко распространена, либо ей потворствовали тогда в Нюрнберге. Однако жесткие клерикальные запреты на подобные «мерзости» и широкие негативные последствия этого красноречиво отсутствуют в записях Шмидта.
Даже если Франц действительно рассматривал инцест и содомию как «преступления против Бога», нет никаких свидетельств того, что он разделял идею о наказании Божьем всей округи в форме эпидемии, голода или какого-либо другого бедствия за подобные деяния. Другое дело – откровенное богохульство. Как и всякий мужчина раннего Нового времени, Бог-Отец, скорее всего, не стал бы молчать, когда его честь бывала задета насмешками публичной шлюхи, бранью сына стрелка в пылу ссоры или озлобленным стекольщиком, который «во время большой бури с могучим громом хулил Бога на небесах и поклялся, назвав Его (да простит меня Бог, что пишу это) старым мошенником, [и говорил], что сам он, старый дурак, проиграл деньги в карты [и] теперь отыграет их в кости». Праведный палач, который пытается умиротворить разгневанное божество даже в своем собственном дневнике, с тревогой сообщает о милосердии, проявленном к богохульнику: его просто «заперли в колодки на четверть часа, [а] кончик его языка был вырван на Мясном мосту»[334].
Кражи из церквей и монастырей – преступления, которые в католической традиции считались кощунством и богохульством, – не сильно огорчают протестанта Майстера Франца. Например, он описывает Ганса Краусса (он же Ганс Слесарь) как «церковного вора, который вломился в церковь в Эндтманнсберге, украл чашу и взломал четыре сундука, похитив облачения». Но Краусса повесили так же, как и любого другого вора, даже несмотря на его еще одно преступление – «он также помогал устраивать засады и нападать на людей в их домах по ночам». Палач демонстрирует все тот же безразличный тон в отношении еще более активных церковных воров – Ганса Бойтлера (он же Тощий) и Ганса Георга Шварцмана (он же Жирный Наемник). Согласно дневнику Шмидта, воров, «кравших часто и во многих местах», приводил на виселицу скорее уровень их активности, а вовсе не священная сила похищенных предметов сама по себе[335].
<p><emphasis>Преступления по привычке</emphasis></p>
