— Если ты так говоришь, — пожала плечами Козима.
— Ты придешь завтра вечером, не так ли?
Ее плечи поникли. Хотелось бы, чтобы у нее хватило сил сказать ему нет.
— Приду, — сказала она. — Ты не женат на ней и не помолвлен. Я приду.
— Десять часов? Меня пригласили на вечеринку у леди Далримпл, но я уйду рано.
Она снова кивнула.
— У меня для тебя подарок, — сказал он, когда она пришла следующей ночью.
Она нахмурилась, сняв пальто. Бенедикт все еще был в вечернем костюме. Он выглядел великолепно — картина в абсолютно черном и блестящем белом.
— Мы обсуждали это, Бен. Никаких подарков! Я не шлюха, мне просто нравится быть с тобой, вот и все. Тебе не нужно покупать мне подарки.
— Не такой подарок, — нетерпеливо покачал головой Бенедикт. — Если честно, это подарок для меня. Oн в гардеробной, я хочу, чтобы ты надела его. Мы поужинаем, а потом, кто знает? — Он улыбнулся, как волк, заставляя ее смеяться.
Они оба знали, что будет после, но она с тревогой смотрела на накрытые тарелки на большом пуфике.
— О, Бен, прости. Я не могу…
Бенедикт посмотрел на часы.
— Только одиннадцать тридцать. И пятница, я знаю. — Бенедикт считал совершенно абсурдным, что она настаивала на воздержании от употребления мяса в пятницу. Она спала с ним каждую ночь, ни в чем ему не отказывала в постели, но в пятницу не ела мяса. Он улыбнулся. — Обещаю, только гребешки. И лобстер, и копченые устрицы, и немного икры. Ничего, что могло бы помешать твердым религиозным убеждениям.
Она была тронута, что он так беспокоился ради нее.
— Иди и оденься, дорогая, — позвал он. Ему не нужно было просить второй раз.
Козима нашла коробку на скамейке в гардеробной, внутри было черное атласное платье. Озадаченная, она надела его. Черный — цвет траура, но вдовы не носили атласа. Cтиль не подходил для женщины в трауре: oбтягивающий лиф с кружевом сзади. Платье было без рукавов, никаких украшений кроме черных атласных лент; юбка — плоская и прямая спереди, собиралась в складки по центру, подчеркивая округлые ягодицы. Без складок она не смогла бы ходить, так плотно юбка прилегала к бедрам. Безусловно, непристойное платье, но в нем не было ничего плохого — простые линии и богатый блеск атласа делали его довольно элегантным.
— Размер подходит?
Она подпрыгнула от звука голоса. Что еще глупее, зaдрожала, когда ее любовник приблизился. Кози ни в малейшей степени не боялась его и все же дрожала, как олень при приближении волка. Его рука сжала ее плечо, а губы коснулись шеи; глаза, когда она встретила их в зеркале, были теплыми от одобрения. Она чувствовала себя женщиной. Слишком женщиной для собственного комфорта, Кози почувствовала влагу между ног и покраснела.
— Кто умер? — спросила она, пытаясь избавиться от странного беспокойства, охватившего ее.
Бенедикт тихо рассмеялся ей на ухо, и она вздрогнула, прикусив губу.
— Думаю, я. Черный мой любимый цвет, — добавил он в качестве объяснения, проводя рукой по груди, едва прикрытой атласoм. — Я знал: платье сделает твою прекрасную белую кожу идеальной, и был прав.
— Я не могу носить это, Бен, — слабо протестовала она. — Это неприлично!
Она стояла, дрожа, когда он сунул руку в лиф и обхватил одну грудь.
— Ты должна затянуть шнурки, — сказал он укоризненно. — Я бы не мог этого сделать, если бы ты оделась должным образом.
— Должным образом! — она нервно хихикнула. — В этом платье нет
Он убрал руку и посмотрел на нее в зеркалe.
— Сделай это, — приказал Бенедикт тихо. — Затяни шнурки. — Когда она натянула шнурки так сильно, как могла, он помог ей завязать их. Она едва могла дышать, но ее грудь выглядела великолепно. C туго затянутой талией грудь и бедра казались полнее. Бенедикт хмыкнул в удовлетворении. — Теперь, — он грубо обхватил ее за талию, — ты правильно одета.
Казалось, он не мог перестать ласкать ее. Бенедикт провел рукой по атласному платью, атласной коже: чернoe как грех, белая как снег. Резкий контраст возбудил его, она тоже взволновалась. «Я всегда могу дышать завтра», — безумно пoдумала она, когда он начал гладить ее через платье. Жар его руки проник в прохладный гладкий атлас, и невольно стон сорвался с ее губ. Кози никогда не была такой влажной, такой возбужденной, будто он часами ласкал ее ртом. Она хотела, чтобы он взял ee так жестко, насколько позволит тело.
Ноги больше не держали Кози, и она упала вперед на мягкую скамью. Теплый запах прохладной кожи наполнил ноздри. Утром он садился на кожаную скамейку, пока камердинер надевал ему туфли, но сегодня у скамьи было другое назначение. Бенедикт запретил девушке вставать, и она стояла на коленях, ожидая. Он опустился на колени и поднял ее юбки. Глядя в зеркало, он ласкал ее обнаженное тело. В этом положении ампутированная рука оставалось вне поля зрения, и он наслаждался иллюзией, что был целым человеком. Он уронил халат и снял ночную рубашку — Бенедикт хотел наблюдать за собой, когда занимался с ней любовью.
