— Ну давай! Давай! — заклокотала Зинаида, лихорадочно ощупывая брюки учителя. — Вот она, моя «внутренняя цель»!
Ее буйное платоническое чувство вышло из-под контроля и переросло в трепетное физическое влечение.
— Трахни меня! Трахни меня! Трахни!.. — страстно дышала, прильнув к историку всем своим необъятным телом, Зинаида.
Родион поднял обеими руками пудовый том «Философского энциклопедического словаря» и со всей силы опустил его на голову Зины. Та закатила глаза и села в проходе.
— Ну ты, Родиоша, извращенец! — Уронив перочинный нож, Гудвин восхищенно уставился на безумного педагога. — Много я видел способов, не скрою! Но чтоб так!..
Родион вырвался из купе и с воем помчался по коридору.
— Ничего, ничего, — утешала Клавдия рыдающую подругу. — Все образуется.
— Кто сказал, что он кошек любит?! — всхлипывала Зинаида. — Живодер!
Пользуясь тем, что все о нем решительно позабыли, Мамай вспрыгнул на стол и с урчанием взялся за копченую колбасу.
— Лёнь, а Лёнь?! — впервые назвал я Гудвина по имени. — Увези меня отсюда, Христа ради!
— Куда?! — удивился бродяга.
— В «Мюр и Мерилиз»!
Клавдия попросила нас выйти, чтобы не смущать огорченную подругу. На Зинаиду ни с того ни с сего напала икота.
— В «Метрополь»! — сказал я. — В «Асторию»!
В результате мы поехали на Сивцев Вражек. По вражку этому при царе Горохе протекала речка Сивка. Не исключаю, что ее Кефиров осушил. Кефиров с похмелья мог осушить все, что подлежало осушению. Служил он на Сивцевом Вражке дворником. Лопата и метла были его рудиментами. Кефиров, как и я, защитил кандидатский минимум, только по раннему творчеству Пауля Целана, австрийского поэта-модерниста, но метлу так до конца и не отбросил. Дворник-аспирант в Москве — явление столь же распространенное, как и взяточник-префект. Несмотря на свой социальный статус, Кефиров был сибаритом и белоручкой. При том же — пьяницей и, согласно его собственному определению, «идейным бичом». Его теория «бичизма» поражала стройной логикой и отдавала знанием жизни: «Бич обыкновенный, как вид фауны, низовой, так сказать, бич с его пресловутой свободой — грязный миф городского фольклора. Свобода его иллюзорна. Поиск ночлега, постоянное добывание хлеба насущного, жестокая борьба с конкурентами, грызунами, вшами и прочей нечистью оттирают его от желанной свободы, как толпа оттирала страждущего от прилавка в эпоху антиалкогольных перегибов. Истинный бич, неподдельный бич, так сказать, высшего полета — академик. Вот где синекура зарыта. Академики — элита бичей! Честь им и хвала!» Такова была, в общих чертах, цель жизни по Кефирову: высокооплачиваемая должность, не требующая никакого труда. «Но чтобы добиться ее, — утверждал тот же самый Кефиров, — необходимо такое сумасшедшее приложение усилий ценой лучших лет, что она, право, того не стоит». Так говорил Кефиров: «Нет под звездой ничего, заслуживающего усилий! Дайте мне точку опоры, и я на нее обопрусь!»
В дворницкой Кефирова превалировал строгий беспорядок. Все вещи, будь то лопата или книга, лежали и стояли сплошь не на своих местах.
— Неси его сюда! — распорядился Кефиров при виде Гудвина со мной на закорках. — Сажай! Прислони лучше!
— А где?! — спросил я, собираясь с мыслями.
— Везде! — отозвался Кефиров, прилично обождав продолжения. — Везде и в большом количестве!
— Это не «Метрополь», — определил я на глаз, обозрев полуподвальное помещение.
— Нет, — подтвердил дворник-аспирант. — Но и не пельменная.
Гудвин распечатал бутылку, и наступила долгая зимняя ночь.
С утра, открывши глаза, первым я увидал опять же Гудвина.
— На работу опаздываю! — пояснил он, разливая «огненную воду». — Скоро Новый год! А там и Рождество. Самая урожайная пора! Богомольцы ордой повалят!
— Какой год? — Я неуверенно взял стакан.
— Еще какой! — вклинился в беседу Кефиров. — С наступающим!
Он клубился и потел, стаскивая ватник. Расчистка снега вернула ему утраченную бодрость. Чего нельзя было сказать обо всех остальных.
— Му-му! — позвал Кефиров, заглядывая под шкаф. — Где ты, чертова устрица?!
Черепаха нашлась за оцинкованным ведром с букетом уборочного инвентаря. Кефиров налил ей в блюдце молока и присоединился к застолью.
— А почему Му-Му? — свертывая «козью ногу» из табака недокуренных «бычков», полюбопытствовал Гудвин.
— Глухонемая, — был краток аспирант.
Закусив после третьей, Кефиров пустился во все тяжкие. Что там Родион с его философскими чтениями!
— Сидение сиднем — вот корень зла моих соотечественников, — начал он.
— А моих?! — насторожился Гудвин.
