Должно быть, приходить в сознание ему было жутковато. Фолей искренне считала, что отделение интенсивной терапии выглядит настолько бесчеловечно, насколько это вообще возможно. Заставленное сложной аппаратурой футуристического облика, оно казалась величественным памятником гигиене и передовой технологии, что отнюдь не благотворно сказывалось на человеческой психике. Здесь было слишком светло и слишком прохладно, по углам змеились резиновые кабели и попискивали равнодушные экраны мониторов. Очнуться в такой обстановке было бы неприятно даже тому, кто с самого начала знал назначение и названия всех этих аппаратов.
В случае с Фицдуэйном было очевидно, что он утратил ощущение целостности мира. Обстоятельства вырвали его из привычной колеи жизни, он получил серьезнейшие ранения, и вот был выброшен на незнакомый берег, где все окружающее не могло не показаться ему враждебным. Несомненно, Фицдуэйн будет растерян, сбит с толку и станет с подозрением воспринимать все окружающее.
Все системы его организма – сердечно-сосудистая, дыхательная, почечная, иммунная – все вместе и каждая по-своему – в полную силу ответили на причиненные увечья, и результатом этого могло быть только одно – полное физическое и психическое истощение. В довершение всего первые люди, которых увидит Фицдуэйн, будут в масках и в белых халатах.
Он увидит только их глаза.
Утешение он сможет черпать только в голосах тех, кто окажется в этот момент в интенсивной терапии. Голоса были самым важным. Голоса были единственным, что оживляло стерильную чистоту комнаты и могло выстроить мостик к человеческой душе.
Линда Фолей по опыту знала, что выздоровление – не просто физиологический процесс. Слишком многое зависело и от состояния разума, психологического настроя.
“Черт, вот оно!” – подумала она внезапно. Дух Фицдуэйна был каким-то образом сломлен. Именно в этом-то все и дело. Она знала это совершенно точно, неважно как, но знала. Пациенту недоставало простого желания выздороветь.
Учитывая большую кровопотерю и пониженную температуру тела, Линда Фолей оставила Фицдуэйна подключенным к аппаратам жизнеобеспечения на шесть часов после операции, и только теперь стала понемногу отключать всю эту сложную и тонкую технику. Фицдуэйн уже два часа дышал самостоятельно, хоть и через кислородную маску. Скоро ее тоже можно будет снять.
Фицдуэйн неожиданно открыл глаза, и Кэтлин Бёрк наклонилась над ним.
– Эй, Хьюго, это я, Кэтлин. Ты перенес операцию, и все кончилось хорошо.
Глаза Фицдуэйна наполнились слезами. Перед глазами у него все расплывалось, а в горле пересохло. Он попытался заговорить, но не смог произнести ни звука. Кэтлин смочила ему губы влажным тампоном.
Фицдуэйн издал какой-то судорожный всхлип, и Кэтлин наклонилась ниже. Раненый произнес еще что-то и снова потерял сознание. Медсестра выпрямилась.
– Что он сказал? – поинтересовалась Фолей.
– Не разобрала, – смущенно откликнулась Бёрк. – Что-то вроде “сапожник” или “сапожок”. Мне послышалось: “сапожник умер”. Должно быть, он просто бредит, его накачали наркотиками по самые брови.
Линда посмотрела на Фицдуэйна. В каком бы плачевном состоянии ни было его тело, он казался мужественным и сильным человеком. Было весьма маловероятно, чтобы он принадлежал к тем хлюпикам, которые расстаются с жизнью без боя. И все же его воля и дух были надломлены.
– Черт побери! – воскликнула Фолей. – Мы чего-то не учли. Я должна узнать об этом парне побольше.
Повернувшись на каблуках, она вышла из отделения интенсивной терапии и сняла маску. Отчаянно хотелось курить, но с этой привычкой она рассталась, когда стала врачом-интерном при госпитале. Впрочем, хорошая порция чего-нибудь покрепче вполне заменила бы ей табак.
В наружном коридоре она обнаружила двух солдат в черной боевой форме и с автоматическими винтовками.
– Мне нужно с кем-нибудь поговорить, – сказала она властно. – С кем-то, кто знает моего пациента. И быстро.
С диванчика свесилась пара ног, обутая в солдатские башмаки, затем Линда увидела и их обладателя. Это был высокий и крепкий мужчина лет пятидесяти с небольшим, в котором, несмотря на заросший щетиной подбородок и запавшие от усталости глаза, ощущалась властная сила.
– Поговорите со мной, – предложил он, – мое имя – Шон Килмара.
Когда Фицдуэйн в очередной раз пришел в себя, Кэтлин проверила степень его сознательной ориентировки по шкале Глазго-Кома. Сюда включалась оценка зрения, способность говорить, моторно-двигательные и другие реакции. Тест показал, что нервная система Фицдуэйна не пострадала и что с этой стороны помех выздоровлению не будет.
Между тем пациент снова уснул. Физически его состояние стабилизировалось, однако он по-прежнему оставался неподвижным и безучастным. Это обстоятельство сильно беспокоило сестру из интенсивной терапии.
Фицдуэйн начал вспоминать.
Снова он слышал журчание воды и чувствовал прижимающееся к нему теплое тельце Бутса. Потом в небе вспыхнули красные ракеты, и с ними пришло ощущение неотвратимо надвигающейся беды. Последним, что он помнил отчетливо, – была кровавая рана на затылке сына.
