С огромным трудом мне удалось подняться на ноги и отойти на несколько шагов от отвратительной лужи. Зрение постепенно приходило в норму, но боль не отпускала, просто перешла из острой стадии в ноющую. Я был уверен, что так чувствуют себя люди, сбитые на дороге грузовиком. Это сравнение мне понравилось — оно подчеркивало тщетность любого сопротивления старшим по выслуге лет. Да, драться с Кустом было равносильно попытке остановить грузовик крестьянскими вилами. Что же говорить о попытке справиться с двумя-тремя “стариками”?
Мне уже не хотелось в Атлантику. И на океан я плевать хотел, и на ветер, смешанный с солеными брызгами. Мне хотелось содрать с себя темно-синюю форму и бежать через степь, шатаясь, до самого монорельса, забраться в поезд на полустанке и никогда больше не слышать о море.
Жаворонок умолк, видно, устал. Из-за ближайшего холма до меня донеслись голоса Жаба и Рипли.
— А ты мало пострадала от сидячей работы, — хрипло булькал наш взводный.
— Иди ты! — насмешливо отвечала кухарка. — Такая задница отросла, что скоро в скафандр не влезу.
— Теперь влезешь. Я тебе такую аэробику обеспечу, что пощады попросишь.
Они вот-вот должны были появиться в моем поле зрения, поэтому я, как мог, отряхнул форму и выпрямился, несмотря на ноющую боль под ребрами. Я боялся, что Жаб узнает о происшедшем и мне придется объяснять всю цепь моих дурацких поступков, приведших к столь позорному поражению. К тому же среди курсантов ходили страшные слухи о разоблаченных стукачах, как им в “рассол” добавляли немного спирта или ослабляли пружинку в воздушном автомате дыхания. Сделанного уже все равно не вернуть, а подвергаться дополнительной опасности не хотелось.
Самым лучшим выходом для меня было залезть в амфибию раньше, чем начальство покажется из-за холма. Пришлось поднажать, и я зигзагами, словно раненая селедка, преодолел расстояние до брони. Пас высунулся из люка и подал мне руку. Несмотря на стыд, я был ему благодарен, поскольку не уверен, смог бы сам забраться по лесенке. По всему было видно, что он наблюдал за моим позором через открытую амбразуру — уж очень участливо подставил мне плечо, помогая устроиться на скамье. Мне дико, невыразимо захотелось скрыть свое очевидное поражение за чем-нибудь очень весомым.
— Мне удалось разведать про ящики, — прохрипел я голосом раненого охотника из фильма “Дно”.
В голове у меня начинало шуметь. Возможно, это сказывались последствия удара, но скорее всего мозг был одурманен выпитым на жаре вином.
— Лучше помолчи, — покачал головой Пас. — Крепко же тебе досталось!
— Это все фигня по сравнению с глубиной океана. — Мне пришлось улыбнуться, той самой улыбкой, какой улыбаются на киноэкране чудом выжившие герои. — Зато я знаю, как называется содержимое ящиков.
Несмотря на явную озабоченность моим состоянием, Пас не смог сдержать любопытства.
— Как ты узнал? — с легким подозрением спросил он.
— “Старики” говорили об этом, пока пили вино.
На последнем слове я с трудом поборол новый приступ тошноты, но аура моего поражения начала угасать по мере того, как усиливалось любопытство Паса. Я вновь ощутил себя победителем, и мне стало намного легче.
— Ну так что там? — уже не в силах ждать дольше, спросил мой товарищ.
— “Старики” называли содержимое ящиков гадостью.
— И все? — удивился Пас.
Подобная реакция меня несколько остудила.
— Это хоть что-то, — неуверенно произнес я.
— Слишком мало. Гадостью они могли называть что угодно.
— Скорее всего наркотики.
— Это как раз вряд ли. Люди, употребляющие наркотики, любят их и не станут называть собачьими словами.
— Да ладно! — я с сомнением покачал головой. — Ведь называют же штурмовые ботинки говнодавами, а гарпунный карабин — елдометом.
— Ну... — Пас неуверенно пожал плечами. — Все же мне кажется, что там не наркотики.
— А что?
— Отходы. Либо химические, либо радиоактивные. Точно гадость.
Эти слова меня словно громом поразили. Мой взгляд невольно устремился в сторону погрузочного люка, где притаились загадочные вместилища “гадости”. Легкий озноб тронул кожу, словно внезапный порыв холодного ветра.
Я не успел ответить — лесенка загремела под подошвами ботинок, вынудив меня прикусить язык. Через пару секунд в люке показалась голова Рипли.
— Привет, салажье! — поздоровалась она. — Что-то вид у вас не слишком веселый. Будто не за горизонт уходите, а на каторгу.
Сама она светилась весельем — едва заметные морщинки в уголках глаз напоминали лучики солнца. Шумно выдохнув, она просунула в люк свой рюкзак, затем влезла следом. Вместо вчерашней легкомысленной майки на ней была форменная темно-синяя рубашка и брюки, но и эта одежда скорее подчеркивала, чем скрывала женственность нашей новой попутчицы. Честно говоря, и у меня дух немного перехватило, а Пас и вовсе сидел, будто его придавило компрессией.
