Электрическая лампочка. Я смотрю на электрическую лампочку над головой Шона. Мы в квартире Лилы и Джины в Фелс-хаусе. Две лесбиянки с поэтического семинара, на который я недавно стала ходить. На самом деле Джина под строгим секретом сообщила мне, что принимает противозачаточные таблетки, «так, на всякий пожарный». Означает ли это, что она лесбиянка чисто формально? Лила, с другой стороны, по секрету сказала мне, что она обеспокоена, как бы Джина от нее не ушла, потому что в этом семестре «модно» спать с другими женщинами. Что тут скажешь? Ну а что в следующем семестре? Действительно, что в следующем семестре? Ты тоже наблюдаешь за Шоном, смотришь, как он сворачивает косяк, и у него это неплохо получается, отчего переспать с ним хочется меньше, а впрочем, какая разница, к телефону подошла Джейме, так? Сегодня пятница, и это будет либо он, либо тот француз. У него красивые руки: чистые и большие, и он довольно изящно перебирает коноплю, и неожиданно мне хочется, чтобы он потрогал мою грудь. Не знаю почему, но я так думаю. Не то чтоб красивый, но выглядит он сносно: светлые волосы зачесаны назад, узковатые черты (слегка, может, крысиные?), может, чересчур маленького роста, может, слишком худощав. Нет, не красивый, просто отдаленно лонг-айлендский. Но большой прогресс по сравнению с иранским редактором, посасывающим «Кир», которого ты встретила на последней вечеринке у Витторио и который сказал, что ты будешь следующей Мадонной. Когда я сказала ему, что я поэтесса, он сказал, что имел в виду Мэрианн Мур.
– Ну, так кто поможет нам взорвать качалку? – спрашивает Джина.
Джина – из кэмденекой «старой гвардии», появление качалки и тренерши по аэробике ее разозлило (несмотря на то что она хочет переспать с тренершей, у которой, как мне кажется, и тело-то не особо красивое).
– Лила на грани срыва, – говорит она мне.
Лила кивает и кладет голову на книжку Кэти Акер, которую она листала.
– Б-Р-Е-Д, – выговариваю я со вздохом. Смотрю на мэгшлторповскую фотографию Сьюзен Зонтаг, прикрепленную над раковиной, и хихикаю. Шон смеется и отрывает глаза от косяков, как будто я сказала что-то гениальное, и даже если не смешно, из-за того, что он смеется, смеюсь и я.
– Тим это любит, – говорит он.
– Давай прибьем его и назовем это искусством, – говорит Лила.
Интересно, откуда Лила знает Тима. Тим что, спит с лесбиянками? Я пьяна.
Я все еще держу стакан с розовым пуншем, когда до меня доходит: я настолько пьяна, что не могу встать. Я просто говорю Лиле:
– Не грусти, – а потом Джине: – У тебя есть кокс?
Слишком пьяна, чтобы смущаться.
– Депресняка не избежать, – говорит Лила.
– Нет. – Это Джина.
– Хочешь кокса? – спрашивает Шон.
– Нет.
Депресняка не избежать?
Не могу с этим поспорить, так что мы раскуриваем первый косяк. Хорошо бы мы уже трахнулись и все уже было позади, чтобы я смогла вернуться к себе в комнату с пуховыми подушками и одеялом и вырубиться с чувством глубокого удовлетворения. Лила поднимается. Ставит кассету Кейт Буш и кружится по комнате.
– Здесь действительно многое изменилось, – говорит кто-то и передает мне косяк.
Я делаю глубокую, сильную затяжку, оглядываю квартиру и соглашаюсь с тем, кто это произнес. Когда я была на втором курсе, здесь жили Стефани Майерс, Сьюзен Голдман и Аманда Тейлор. И вправду многое изменилось.
– Семидесятые так и не закончились. – Теперь это Шон Философ Бэйтмен.
Надо же сказать такую тупость, думаю я. Какая странная и в высшей степени дурацкая фраза. Он улыбается мне и думает, что это глубоко. Меня тошнит. Сделали бы музыку потише.
– Интересно, все ли проходят через такой ад в колледже, – размышляет Лила, танцуя рядом с моим стулом, мечтательно уставившись на меня.
Хочу ли я переспать еще с одной девушкой? Нет.
– Не волнуйся, дорогая, – произносит Джина, – мы не в Уильямсе.
Не в Уильямсе. Угу, точняк. Травы курим больше.
Он почему-то не смотрит на Джину. Лила присаживается, вздыхает и снова глядит на рисунки в книжке Акер. Не нравится – отправляйся в Европу, думаю я. И потом – Виктор.
– Собирался приехать Луис Фаррахан, но на студенческом совете первогодки и второгодки проголосовали против этого, – говорит Шон. – Представляете?
Так он еще и политически подкован. Мама дорогая. Он курит больше травы, чем Джина и я, вместе взятые, кто-то даже достал бонг. Он держит его так же, как Виктор. Я смотрю на него с отвращением, но вокруг слишком дымно, и Кейт Буш чересчур визглива, и он не замечает.
– Еще они хотят, чтобы кто-то сделал новый дизайн вывески колледжа, – добавляет он.
– Зачем? – ловлю я себя на вопросе.
– Недостаточно восьмидесятническая, – предполагает Лила.
– Наверное, хотят сверкающий неон. – Это Джина.
– Пусть попросят Кейта Харинга или Кении Шарфа, – кривляется Лила.
– Или Шнабеля, – корчит гримасу Джина.
– Слишком старомодно, – бормочет Лила.
– Куча разбитых тарелок и «глубокомысленных» мазков.
Это Шон сказал?
