Телефон снова зазвонил. Он звонил и звонил, а потом надолго умолк.
В юности я со смешанными чувствами относилась к собственным длинным ногам. Они были похожи на ноги новорожденного жеребенка и, казалось, были созданы исключительно для того, чтобы подламываться и запутываться. Билли Богадони, который жил на соседней улице за углом и имел восемь сестер и братьев, прозвал меня Кузнечиком, и это был отнюдь не комплимент. Но, как это обычно и бывает, тело мое вскоре догнало мои ноги, и я начала по-настоящему ими гордиться. Мало того, я обнаружила, что мне даже нравится быть выше всех остальных девчонок. А к семнадцати годам я перегнала ростом и Билли Богадони. Когда я только еще поселилась у миссис Мартингейл, она часто повторяла в своей приторно-сладкой манере, что мне не следует носить туфли на высоком каблуке, потому что парни не любят танцевать с девушками, которые выше их ростом. Возможно, именно из-за ее надоедливых наставлений мои каблуки были на полдюйма выше, чем нужно, когда я наконец покинула ее пансион.
Моя длинноногость, оказывается, имела и еще одно преимущество: я с легкостью могла, откинувшись на спинку отцовского кресла, вытянуть ноги и пальцами не только дотянуться до своего нового кофейного столика, но и столкнуть с него телефонный аппарат, что я сейчас и проделала; телефон проехал по поверхности столика и соскользнул с него, словно палубное кресло с борта «Титаника».
А я продолжала без передышки читать «Правила вежливости», составленные Вашингтоном. Как я уже говорила, их там было сто десять, и вполне могло показаться, что этот список несколько чрезмерен. Однако самое лучшее мистер Вашингтон приберег напоследок:
Совершенно очевидно, что многие из Правил мистера Вашингтона Тинкер читал весьма внимательно. Но, возможно, до этого, последнего, пункта он так и не добрался.
Во вторник утром я проснулась рано и отправилась на работу пешком, быстро преодолев весь путь и развив скорость, достойную Битси Хоутон. Небо над головой сияло осенней синью, на улицах было полно честных людей, идущих, как и я, честным трудом отрабатывать честную зарплату. Вершины небоскребов на Пятой авеню были окутаны светящейся дымкой на зависть пригородам. На углу Сорок второй улицы я дала двадцать пять центов свистнувшему мне «ньюзи»[162], и он сунул мне свежий номер «Таймс» (сдачу оставь себе, мальчик), а затем лифт в «Конде Наст» вознес меня на двадцать пятый этаж – и на это ушло гораздо меньше времени, чем ушло бы на то, чтобы пролететь двадцать пять этажей, выпрыгнув из окна.
Когда я шла на свое рабочее место с газетой под мышкой (и мурлыча себе под нос ту песенку, которую насвистывал «ньюзи»), я заметила краем глаза, что получивший поющую телеграмму Фезиндорф встал, когда я проходила мимо него. Затем те же действия повторили Кэбот и Спиндлер. Сидевшая в дальнем конце нашего просторного зала Элли продолжала как ни в чем не бывало молотить по клавишам машинки, однако мой удивленный взгляд она все же перехватила, и в ее глазах мне почудился некий намек на предостережение. За стеклянной стеной кабинета виднелся Мэйсон Тейт, как всегда макавший в кофе кусочки шоколадки.
И, лишь подойдя к своему столу, я вместо стула обнаружила там инвалидное кресло с нарисованным на спинке красным крестом.
