— Во время ярмарки я часто бродил в одиночестве по улицам Керга, глазел на танцоров и слушал музыкантов. Я видел этого человека всего один раз, и то мельком. Но я запомнил его, потому что он здорово пел. — Тавис умолк, но лишь на мгновение. — «Гимн». Он исполнял «Гимн лунам».
— Значит, он последовал за тобой из Керга?
— По-видимому.
— Но почему он убил меня?
Тавис печально посмотрел на Бриенну. Она по-прежнему плакала, и больше всего на свете ему хотелось вытереть слезы с лица девушки.
— Он убил тебя, — сказал мальчик как можно мягче, — чтобы меня казнили по обвинению в убийстве и наши дома начали войну. — Он почувствовал такую боль в груди, словно Андреас поднес свой пылающий факел к самому его сердцу. — Ты умерла, потому что мы собирались пожениться.
— Наши дома теперь воюют? — спросила она по-детски тонким голосом.
— Пока нет. Но я только чудом бежал из темницы твоего отца. Стражники герцога до сих пор разыскивают меня.
— Значит, вы должны найти убийцу, милорд. Не допустите, чтобы моя смерть стала причиной междоусобной войны. Прошу вас.
— Я найду его, — сказал Тавис. — Клянусь тебе перед лицом Байана и всех других богов, которые меня слышат. Я найду убийцу и отомщу за тебя.
Но Бриенна покачала головой:
— Месть не главное. Докажите свою невиновность и спасите королевство. Все остальное для меня не имеет значения.
Он снова кивнул:
— Обещаю. — Но мысленно Тавис повторил свою клятву до конца. Музыкант поплатится жизнью за содеянное. Даже если Тавису тоже придется умереть.
Они провели в тюремной башне всего два дня, но Фотир уже чувствовал, что нервы у всех на пределе. Помещения здесь были тесные, сырые и душные. На всех слуг выделили две камеры, а в пяти других разместили сорок стражников, сопровождавших Явана в Кентигерн. Фотиру и Ксаверу отвели одну камеру на двоих, а в последнюю посадили герцога.
К чести Явана, он попросил Андреаса посадить его вместе с Фотиром и Ксавером, чтобы отдать еще одно помещение солдатам. Однако Кентигерн отказал. Он не стал объяснять почему, но Фотиру причина отказа представлялась вполне очевидной. Солдаты сидели в камерах, расположенных этажом ниже, и не могли ни видеть своего герцога, ни разговаривать с ним. Если бы Явану позволили уступить свою камеру солдатам, они бы оказались рядом с ним. На такой риск Андреас не мог пойти. Его и так беспокоило близкое соседство Фотира и Явана, но в тюремной башне было всего девять камер, самые маленькие из которых находились на верхнем этаже.
На протяжении второго дня заключения Фотир время от времени слышал крики, доносившиеся с нижних этажей. Кергские солдаты уже ругались друг с другом или с тюремщиками. Сегодня шел дождь. Если бы светило солнце, как вчера, нагревая каменные стены башни, дела обстояли бы гораздо хуже. И несомненно, скоро они примут самый дурной оборот, если Андреас не отпустит заключенных.
Когда с наступлением сумерек тюремщики принесли еду, шум внизу снова утих. Ужин состоял из вяленого мяса, сыра, хлеба и фруктов, предлагавшихся в большом количестве. Узников в темнице кормили много хуже. Но они ели то же самое утром, днем и два раза накануне. При виде такого ужина раздражение кергских солдат только возрастет.
Последние два дня Ксавер только и делал, что смотрел неподвижным взглядом в узкое окно камеры. Он разговаривал даже меньше, чем обычно, и не притрагивался к пище, пока Фотир не уговаривал его поесть. Герцог тоже молчал, и кирси оставалось только расхаживать взад-вперед по маленькой комнате, размышляя о последних событиях.
Андреас словно забыл об их существовании; герцогские советники и слуги — за исключением стражников, приносивших еду, — тоже не беспокоили заключенных. Фотир не имел желания встречаться с кем-либо, особенно после того, как увидел, что герцог Кентигернский сделал с Тависом. Но в глубине души он хотел, чтобы Андреас или Шерик пришли устроить им допрос или угрожать пытками. По крайней мере, тогда бы он понял, что Гринса и Тавис по-прежнему находятся в безопасности. Так или иначе, Фотиру оставалось лишь надеяться, что сам факт их заточения свидетельствует о том, что розыски мальчика не увенчались успехом.
— Фотир! — позвал Яван из своей камеры.
Кирси и Ксавер переглянулись. Еще больше, чем допросов кентигернского герцога, первый советник боялся вопросов собственного герцога о побеге Тависа. Он знал, что в случае необходимости сумеет обмануть Андреаса и Шерика. В способности молодого Маркуллета лгать он сомневался, но надеялся, что Андреас не станет трогать мальчика, посчитав его всего лишь ребенком. Однако с Яваном дело обстояло иначе. Герцог по-своему любил сына, и Фотир знал, что он готов отдать свою жизнь ради спасения Тависа. Но если бы он узнал о побеге Тависа и о том, в каком состоянии Фотир нашел молодого лорда, даже самозабвенная любовь к сыну не заставила бы его молчать.
