– Папа, она не жидовка, а еврейка, – парировал Витя. – Чем тебе евреи не угодили?
– Она Родину предала, а нам таких не надо. А ее папаша опозорил всё наше конструкторское бюро. Оказывается, мы там держали предателей Родины, стыд и позор!
– А что, они не имеют право жить там, где живут другие евреи?
– Но представь: там война, наркотики, безработица и арабы со всех сторон. Мы с мамой работаем, и никто нас не уволит, а на Западе бывает, что на всех работы не хватает. Да-да, безработные обречены на погибель. Небось, поди, Циля и Давид прокляли всё на свете, что увезли туда своих детей, а обратной дороги нет. Никто их теперь в Советский Союз не пустит – и поделом им!
– Пап, ты что, завидуешь Токаревым, что они уехали? – спросил Витя.
– Да как ты смеешь так говорить?! – взвился Петр Григорьевич. – А еще тебя в партию приняли. Впрочем, Давид тоже был в партии, а потом мы его с позором выгнали оттуда.
– Зато они мир посмотрели. Их поездом повезли в Вену. Подумай, они пол-Европы увидели из окна поезда.
– А теперь, небось, не знают как выбраться из этого сраного Израиля.
– Откуда ты знаешь? Ты что, им писал, звонил? Ну-ка признавайся.
– Прекращай хамить отцу, а то опять получишь. Хоть тебе уже за 20 перевалило, мозгов у тебя, похоже, не прибавилось. И вообще давай закончим этот разговор. Советский Союз большой – езжай куда хочешь: Прибалтика, Кавказ, Средняя Азия, Дальний Восток. Будешь зарабатывать и кататься в отпуск куда угодно. Зря, что ли, я тебя возил то в Киев, то в Ленинград, то в Крым?
– Я не хамлю, я говорю.
– Найди себе хорошую русскую девушку, а про Любку забудь. Она, небось, сейчас кусает локти, что уехала со своими родоками и осталась без аттестата. Теперь будет там всю жизнь мыть полы.
Глава 6. А в это время в Израиле…
Закончив все дела, в первых числах марта 1977 года Токаревы собрали нехитрые пожитки и отправились на вокзал. Их не провожал никто, ибо КГБ неустанно наблюдало за их знакомыми и запросто могло выловить тех, кто пришел бы на вокзал, а потом записать их в "неблагонадёжные граждане". Они добрались поездом до Москвы, а оттуда их посадили на другой поезд, следующий на Вену.
Обращались с выезжающими навсегда весьма и весьма грубо: обзывали жидами, отбирали личные вещи и толкали их. А когда поезд перевозил их, ограбленных и нищих, через советскую границу, их радости не было предела. Лишь в девяностых, когда Советский Союз приказал долго жить, к эмигрантам стали относиться гораздо лояльнее, а в семидесятых их воспринимали как самых настоящих предателей Родины.
Прибыв в свободную от коммунистического режима Австрию, Токаревы, наконец, ощутили глоток свежего воздуха, будто бы их ранее держали в каком-то душном темном помещении, а теперь они вырвались оттуда. Их привезли на пересыльный пункт в Вену, где они пробыли день или два, а потом их посадили на ночной рейс, летевший прямиком в Тель Авив. Они были просто поражены, что после грубости и хамства на советской таможне в Израиле их встречали как родных: с шариками и цветочками. Репатриантов повели в какое-то помещение, где на нескольких языках, в том числе и по-русски, было написано "С приездом на историческую родину". Там им предложили лёгкий завтрак, потом стали вызывать каждую семью в отдельную кабинку для того, чтобы оформить документы.
Пройдя недолгую процедуру оформления израильского гражданства, перед самым рассветом они поехали на бесплатном такси в гостиницу для репатриантов. А через несколько дней они сняли квартиру. Всем новоприбывшим первые полгода платят пособие, на которое вполне можно жить – не шикуя, конечно, но и не бедствуя. Так что Коростелёв-старший глубоко заблуждался, что они там голодали.
Конечно, переезд – это дело серьезное: новая страна, новый язык, другие обычаи, традиции и уклад жизни. Да и смену климата выдержать нелегко – ведь в Израиле в марте месяце уже довольно тепло, хотя иногда бывают дожди. Но в принципе Токаревы чувствовали себя хорошо, и только Люба почему-то осунулась. В один из дней они с мамой пошли в супермаркет и вместе с молоком, хлебом и другими продуктами купили какого-то печенья. Кассирша их что-то спросила на иврите, а они не поняли. Она сказала:
– Гав-гав!
– Что? – в один голос спросили по-русски Люба и Циля Абрамовна.
– Гав-гав-гав! – не унималась кассирша держа в руке пачку печенья.
"Ненормальная какая-то", – переглянулись Люба с мамой.
Когда они пришли домой с покупками, рассказали об этом эпизоде своей соседке Дине, которая приехала из Вильнюса на несколько лет раньше их. Та посмеялась и сказала, что это печенье для собак. Поскольку у Токаревых не было собаки, пришлось скормить этот деликатес бродячим псам, которые его слопали с аппетитом. А вот Цилю Абрамовну очень беспокоило состояние Любы, которая жаловалась то на слабость, то на тошноту.
– Ну вот, не успели приехать, и ты заболела.
– Я, наверное, отравилась чем-то, – сказала Люба.
– Действительно пищевое отравление налицо. Ты случайно печенье для собак не ела?
– Что ты, мама! Конечно, нет.
