Затем диктую его Рыжику и сбрасываю. Возвращаю телефон девушке и откидываю голову на стену, прикрыв веки. Мне уже намного лучше, это правда. Просто нужно время, чтобы собраться. Я почти уверен, что у меня ничего не сломано.
О чем и сообщаю вслух:
– Я в порядке. Может, поедем лучше?
– Заткнись и сиди, – рявкает знакомый голос.
Приоткрыв один глаз, вижу над собой Дедулина. Смотрит на меня так, будто хочет убить и обнять меня одновременно.
Предпринимаю еще одну попытку:
– У меня все хорошо.
– Да, по тебе заметно, выглядишь как долбаный актер, хоть сейчас на обложку фоткай, – ворчливо сообщает Дед и подытоживает, – надо побои снять.
Хмыкаю и машинально поправляю челку. Потом смотрю на свою ладонь, кожа стесана, везде грязь.
Я говорю:
– Какие побои? Я упал.
Тренер разводит руками и смотрит на меня в немом шоке. Кажется, желание меня убить в этот момент несколько перевешивает все остальное.
Потом он просто качает головой и уходит. Знаю, сейчас стрельнет у кого-нибудь сигарету и будет материть меня вслух и с чувством. Кажется, все, что Дед за свою жизнь выкурил, – из-за нас с Ефимом было.
Потом наконец меня осматривают, делают снимки и отпускают. Трещина в ребре и сотряс – самый скудный набор, который я мог бы с собой унести. Даже как-то несолидно.
А когда мы выходим на улицу, с недопустимой для дворовой территории скоростью к зданию подлетает знакомая тачка. Тормозит с заносом, открывается дверь с водительской стороны, и оттуда выскакивает Леля. Смотрит на нас. Сначала на мое разбитое лицо, а потом на моего брата. Я вижу, как ясно в ее глазах читается облегчение, и ухмыляюсь.
Потом Бахман взбегает по треклятым ступеням и врезается в Ефима. Он гладит ее по голове и говорит растерянно:
– Лель, ты чего? Все в порядке, конфета.
– Урод! – выкрикивает она, отстранившись, и бьет брата кулачком в грудь. Тут же сразу прижимается обратно и обнимает за шею.
Тараторит:
– Мне Маша написала, я так испугалась! Пришла в зал, вас нет никого! Ты скотина, Наумов! Ненавижу тебя! Ненавижу!
Отворачиваюсь от душещипательной сцены и с наслаждением вдыхаю ночной воздух. После душных коридоров травмы ощущается вдвое приятнее.
– Держи, – говорит Кирич, протягивая мне разбитый в хлам телефон, – вряд ли он очухается, ну симку хоть вытащишь.
– Спасибо. За все.
– Да ладно тебе, первый раз, что ли?
Киваю и улыбаюсь:
– Вы быстро.
Овчинников пожимает плечами:
– Фим нас подорвал, по тачкам прыгнули, да и все. А ехать там фигню. Хорошо еще Андрюха сегодня на машине. Блин, ты бы видел, как пацаны из багажников выпрыгнули, чисто кино!
Я ржу вместе с другом, прикладывая ладонь к ребрам, туда, где больнее всего.
На мою спину ложится широкая ладонь, и, обернувшись, вижу тренера.
Дед смотрит серьезно и устало:
– Уверен, что заявлять не будешь?
– Я упал, – повторяю упрямо в десятый раз за вечер.
– А что со щенками, которые тебя… уронили?
– Не переживайте. Все будет хорошо.
Дедулин качает головой и стучит по ней пальцем:
– Видишь седые волосы? Все из-за вас, дебилов. Подъезжай завтра к нашим медикам, пусть посмотрят, вернешься, когда разрешат. Садись, до дома подкину.
Я улыбаюсь:
– Мне к девушке надо.
– Подкину до девушки. Пусть подлечит тебя, – он достает из кармана спортивных штанов ключи от машины и кивает Киричу, – падай тоже, бедолага, отвезу. Леля, я так понимаю, своего сама заберет.
Переглянувшись с Овчинниковым, смеемся. Если бы Оля этот пассаж про «своего» услышала, криков было бы…
В машине Кирилл еще раз в красках рассказывает, как они ехали, как двое залезли в багажники, потому что в салон не поместились. Дед молча слушает, но иногда, не сдержавшись, хмыкает. Наверняка смущен тем, что он тоже ворвался в эту спонтанную тусовку. Раньше такого не было, чтобы тренер за нас впрягался. Мне вдруг приходит в голову – как отец.
Провожу языком по разбитой губе и отворачиваюсь к окну. Хочу Машу скорее обнять. Вечер выдался малоприятным, мне хочется почувствовать себя живым и нужным. Целым.
Когда поднимаюсь на этаж, Гордеева уже ждет меня. Стоит босиком на темной плитке. Заплаканная, но какая-то очень сосредоточенная. Едва двери лифта открываются, она кидается ко мне, но тут же резко тормозит, прижимая ко рту ладони.
Я улыбаюсь и развожу руками. Говорю:
– Если ты полюбила меня за неземную красоту, то…
– Замолчи, пожалуйста, – одергивает серьезно.
Маша берет меня за руку, ведет в квартиру. Там темно и тихо, мелкие уже спят. Пока разуваюсь, Рыжик стягивает с меня грязную куртку, сворачивает подкладкой наружу и кладет у порога. Снова тянет за собой, и мы заходим в ванную. Гордеева сажает меня на опущенную крышку унитаза, включает воду в раковине. Достает аптечку и ватные диски.
Я усмехаюсь и прошу:
– Маш… Обними сначала. Побудь сначала моей девушкой, а потом уже медсестрой.
Она вздыхает и послушно подходит, останавливается между моих коленей. Аккуратно кладет руки мне на плечи, разглядывает лицо.
Спрашивает:
– Больно?
– Нет, – вру.
– Наумов, ну что ты за дурак такой?
– Поцелуешь? – задаю свой любимый вопрос.
