Поэтому сидим на лавочке нестройной кучкой – я, Алиса, Саня и Оля. Мама Наумовых вместе с их тренером ушли в ближайшее кафе. Никому из нас, конечно, не хочется ни есть, ни пить, но, наверное, им проще хоть что-то делать, чем сидеть тут на солнце.
Перевожу взгляд на фасад здания, туда, где от легкого ветерка плавно развеваются флаги. Часто моргаю, прогоняя слезы.
Последний раз я так рыдала, когда на следующий день после драки Сема Аверин подошел ко мне в школе и спросил, не злится ли на него Гордей. Вспоминая этот момент, качаю головой. Когда поняла, что все эти синяки появились по моей вине, просто в истерику впала. Вот на это как раз Наумов страшно разозлился. Говорил, что у Семена дырявый рот, а я дурочка, раз беру на себя ответственность за поступки кучки долбозвонов. Вообще-то он назвал их иначе, но так красочно я материться не умею.
Мои глаза снова наполняются влагой, когда воспроизвожу в памяти, как Гордый успокаивал меня. Уже после школы, когда я прилетела к нему домой и, кажется, разбудила. Он был теплый, сонный, в одних трениках, а на щеке – полоса от подушки. Целовал меня, обнимал крепко, губами собирал слезы, ругался, что я соленая, и что зря себя накрутила. Я тогда подумала, что меня никто так не любил. И я никого. Знаете такое ощущение, когда грудную клетку ломит от того, какой чудовищной силы нежность ты испытываешь к человеку?
Снова прижимаю платок к глазам.
– Маша, – говорит Леля, обнимая меня за плечи, – ну ты же
Закусываю губу и бормочу:
– Я так старалась его поддерживать и не ныть, что сейчас, видимо, дамбу прорвало. Переживаю сильно.
– Придется починить, малышка, – говорит она задумчиво, – если ты его выбрала, значит должна быть готова к тому, что нужно кое-что преодолеть, чтобы быть вместе. Типа багажа, который прилагается.
Не сдержавшись, интересуюсь:
– Это ты мне говоришь или себе? У обоих Наумовых не багаж, а товарный поезд.
Бахман сначала смотрит на меня хмуро, но не возражает, просто отводит глаза. Затем еще раз прижимает меня к себе за плечи и касается губами виска. Жест выходит противоречивым, но в то же время щемяще нежным. Леля все еще считает себя значительно старше, искренне сопереживает, но не понимает, что мы с ней в одной лодке. Ничего, когда-нибудь сообразит. Наумовы умеют объяснять.
– О, вы еще тут, – шутит их мама, когда подходит.
– Хотели сбежать, – радостно отзывается Джип, – но я слишком неспортивный, девочки не смогли меня бросить.
Анна Павловна нервно хихикает и начинает раздавать нам стаканы с напитками, говорит:
– Так, всем какао, кроме Саши. Ему ромашковый чай и Маше тоже, в качестве дружеской поддержки.
Прикрыв глаза, беззвучно смеюсь. Диабетик и истеричка. Конечно, нам нужен ромашковый чай вместо какао. Но горячий одноразовый стакан обхватываю обеими руками и благодарно киваю.
– Помните, как Гордей с Ефимом игрушки из окна выкидывали? – вдруг спрашивает Алиса.
Мама Наумовых фыркает:
– Сосед снизу до сих пор через губу со мной здоровается! Они все ему по кондиционеру прилетали, обиделся, бедняга.
– Ага, я помню, стоит на пороге, говорит жалобно «ребят, либо вы их успокоите, либо у меня кондей отвалится».
– Да че там игрушки, – басит их тренер, отпивая кофе, – я помню, как Алиску чуть не загребли, потому что она в поликлинику их повела, а у обоих грудь в синяках. Дебилы друг другу соски выкручивали, следов понаставили, а врач психанула.
– Ой, не смешно ни хрена, если честно. Уверена, мой первый седой волос именно с того дня. Как не поседеть, когда врач говорит, что сейчас ментовку вызовет побои снимать? А я, якобы, им никто, не опекун официальный.
Анна Павловна начинает смеяться и выдавливает:
– Да… Боже… Звонила мне в бешенстве, кричала, что никогда больше с братьями никуда не пойдет.
– Наврала, получается, – хихикает Леля.
– Ага, и на собрания потом ходила как миленькая, и по врачам.
– И по отделениям полиции, – подхватывает Алиса, – помню, приехала их забирать, а они просят – возьми Кирича тоже. Идиоты, блин, как будто я в зоомагазине рыбок покупаю… Стояла там, врала что-то, якобы Овчинников у нас живет. Ну, отдали как-то.
Я тоже смеюсь со всеми. Дыхания не хватает, ребра схвачены спазмом, я понимаю, что это нервное, но все же меня веселят их рассказы. А за Алису даже немного обидно. Сейчас вдруг понимаю, что она точно такая же старшая сестра, как и я. Что много с ними прошла. Но ей как-то удалось сбалансировать и не провалиться в родительскую роль. Спросить, что ли, совета, как это делается…
– Всегда особенные были, заметные мои мальчики, – говорит Анна Павловна, когда спадает градус веселья, – помню, завуч один раз написала с претензией, мол, на празднике все в белых рубашках, а ваши – в голубых! Стерва злобная. Запомнила же, нашла моих среди трех классов, доколебалась до цвета…
– Ань, – произносит Дедулин тихо и касается ее локтя.
Вижу, как мама Наумовых вздрагивает и вскидывает на него взгляд. Не выдержав интимности момента, я глаза отвожу.
Джип откашливается и говорит весело:
