Пока морщусь от череды неловких воспоминаний, я натягиваю на нос ворот его кофты и глубоко вдыхаю. Тело реагирует автономно, без участия мозга. Волна сладких мурашек несется с затылка и ниже, покрывая каждый миллиметр. Я зажмуриваюсь.
Чтоб он провалился, это мальчишка.
Только пахнет он почему-то самым настоящим мужчиной.
Взбесившись на саму себя, поворачиваюсь на бок с приглушенным стоном и подтягиваю колени к подбородку. Ненавижу! Кобеля Ефима ненавижу, а свою реакцию на него – тем более!
Тем не менее прижимаю ткань к носу и жадно дышу. Мне кажется, что его запах от меня сбегает, и я отчаянно хочу задержать этот магический афродизиак.
Боже. Меня точно посадят. Постучат в дверь прямо сегодня, закинут в бобик и предъявят за растление малолетних. И им там, конечно, будет пофиг на то, как Ефим пахнет.
Разозлившись, в несколько рывков снимаю с себя свитшот и швыряю в стену. Обнаруживаю, что на мне нет белья и заворачиваюсь в одеяло, мечтая умереть. Он с собой мой лифчик унес? Вроде бы положил в карман. Интересно, насколько стремно будет попросить свое белье обратно?
В отчаянии трясу головой. Хуже и быть не может. Обшариваю постель вокруг себя в поисках телефона и нахожу его в заднем кармане джинсов. Собираюсь прошерстить интернет на предмет того, что в действительности означает возраст согласия, но вижу сообщения от Фима. Помедлив, открываю наш диалог.
Как ты, конфета?
Напиши мне как проснешься.
Если что, я сказал твоему отцу, что тебя в тачке укачало. Вряд ли он поверил, но можешь попробовать использовать этот аргумент.
Кстати, Лель, красивый лифак…
После нашей свадьбы отдам. Как себя чувствуешь?
Душа болит, это правда. Скучаю, Оль
Я засовываю телефон под подушку и вдруг начинаю плакать. Искренне и горько, еще на волне вчерашних коктейлей. Потом встаю, снова натягиваю на себя проклятый свитшот и продолжаю рыдать. От того, как сильно Ефим мне нравится, как отчаянно я его ревную, как тупо себя веду, как безумно запуталась.
Ба, моя милая, почему именно это мы не успели с тобой обсудить. Почему так страшно остаться одной сейчас?
В дверь спальни решительно стучат. Отец выполняет необходимые правила приличия, но ответа не ждет, сразу открывает и спрашивает:
– Встала?
Я вытираю нос пододеяльником и молчу.
Папа продолжает:
– Ключи от машины забираю. Возьмись за голову, пожалуйста. Скоро учебный год, в конце концов!
Я всхлипываю и прижимаюсь лицом к подушке. Пошел бы этот учебный год!
– Оля… Не реви, – по голосу слышу, что растерян, но всеми силами продолжает пытаться быть строгим, – просто приди в себя.
Огрызаюсь:
– Я не выходила.
– Сильно сомневаюсь. И вот еще… Мальчика не мучай. Ты мне рушишь дисциплину и настрой в команде. Дедулин бы тебе голову открутил, если б было позволено!
– Никого я не мучаю, – почти шепчу, шмыгая носом.
– Леля, он тебя вечно домой привозит в невменозе! Боюсь представить, что будет, если Наумову надоест!
Резко сажусь на кровати в коконе из одеяла. Выкрикиваю истерично:
– Ой, пап, отправь меня в рехаб! Пусть вылечат!
Отец стоит на пороге, смотрит укоризненно. Потом глубоко вздыхает, садится ко мне на постель и неловко обнимает. Не знает, как это делается. Откуда ему знать.
– Милая, я понимаю, что тебе больно. Я тоже потерю пережил. Моя мама тебя очень любила, она бы сейчас с ума сошла, если бы видела, что с тобой творится.
– Не говори так, – скулю невнятно.
– Про рехаб даже шутить не надо. Поверь, если увижу, что это необходимо – отправлю. Но с тусовками в таком объеме пора заканчивать. Нужно приходить в себя, Оля.
– Хорошо…
– И Наумову голову не крути, хороший пацан, ваши непонятки делают его рассеянным в игре.
Сидим так какое-то время. Я плачу, папа неумело пытается успокоить. Потом смотрит на часы, встает:
– Сильно уже опаздываю. Я суп тебе заказал, поешь.
– Спасибо.
Отец отряхивает брюки, как будто они могли испачкаться или измяться только от того, что он посидел рядом со мной. Откашливается, неодобрительно осматривает мою комнату, но молчит. А уже на выходе вдруг останавливается и говорит:
– Когда твои бабушка с дедом познакомились, ей было восемнадцать, а ему шестнадцать. Разве ты не знаешь? Она ведь рассказывала.
– Рассказывала.
– Да, кажется, на каждом семейном обеде. Папа, еще когда был жив, обожал эту историю. Смеялся всегда как в первый раз. Заразительно он смеялся.
Пытаясь угомонить трясущийся подбородок, выдавливаю:
– Только недолго.
– Достаточно. Пока, Оль.
– Пока, пап.
А когда он выходит, я откидываюсь на подушку и застывшим взглядом упираюсь в потолок. Слез больше нет, хоть я интуитивно и чувствую, что было бы хорошо поплакать еще. Как-то же надо вытолкнуть из себя это болючее ощущение.
