Потом поднимает веки, смотрит на меня, прищурившись, как будто наводит фокус. Скидывает кроссовки и коротко сообщает мне:
– Натерли.
И просто идет вперед, без обуви.
Я офигеваю от происходящего. Нужна ли мне невменяемая девушка? Вопрос, разумеется, риторический. Поэтому подхватываю ее кроссы и иду следом.
Леля же раскидывает руки в стороны и кричит:
– Вот такая хреновая жизнь!
Впервые за последнее время у меня реально щемит сердце. Почти физически.
Все в команде знают, что Лелю воспитывала бабушка, потому что мама ушла от них очень рано, а отец был занят работой. Но Ольги Александровны не стало восемь месяцев назад, и Бахман до сих пор эту потерю не пережила. Я был и на похоронах, и на поминках. Старался поддерживать, а она была так подавлена, что наконец забыла о том, что мне семнадцать. Тогда и поцеловались первый раз. Я не лез, она сама захотела. Пробовали хоть раз проявить благородство и отказаться от поцелуя, когда девушка мечты сама за ним тянется? Шансов было ноль.
С тех пор и болтаемся в серой зоне. Она то ко мне, то от меня. Вроде, хочет быть со мной, но тормозит, разница в возрасте останавливает. Если бы мне хоть восемнадцать было…
– Знаешь, Наумов, что самое интересное? – говорит Леля, всплескивая руками.
– Ну?
– Я так злюсь на тебя! Но еще больше меня бесят твои давалочки. Вот как так работает женский мозг? Никакой логики! Ведь это ты виноват, а не они!
Все еще иду за ней и несу в руках кроссы. Закусываю щеку изнутри и затем поджимаю губы. Да, это было крайне тупое решение. И мне жаль, что она так говорит обо всех девочках из группы. Та, что запала на Кирилла, вообще на «давалочку» не похожа.
– Я виноват, – повторяю за Бахман негромко.
– Да, скажи мне что-нибудь, что я не знаю!
– Оль, – вздыхаю и пытаюсь снова начать разговор, хоть понимаю, что она немного не в том состоянии, – это был тупой поступок, прости. Но ты мне сказала, что я малолетка и у нас ничего не может быть. Как я должен был себя чувствовать? Как, по-твоему, я до сих пор себя чувствую?
Бахман останавливается, смотрит куда-то вниз. Затем резкими, раздраженными жестами стягивает носки и вышвыривает, не глядя, куда-то в траву. Их я уже не подбираю, не такая уж важная потеря.
И Леля продолжает идти босиком по дороге. Следующие несколько минут проводим в молчании. Слушаю, как шаркают ее джинсы об асфальт. Хорошо, что после жаркого дня он еще не остыл. А потом она резко оборачивается, и я замечаю, как дрожит ее подбородок.
Моя девочка произносит срывающимся голосом:
– Фим… не надо тебе быть со мной. Я сама не знаю, что делаю. Лучше найди девушку себе по возрасту. И чтобы была нормальной. Боже… Нет, забудь. Забудь, что я сказала! Не смей никого трогать!
Оля вдруг содрогается от рыданий, и я бросаюсь вперед, чтобы крепко ее обнять. Она плачет, трясется и бормочет:
– Тронешь, и я умру.
– Лель, есть только ты.
– Ты врешь! – стонет она мне в плечо.
– Бахман, из нас двоих только ты больная.
– Я здоровая. Это ты проверься. Так много половых партнеров… ну… не к добру.
– Какая же ты стерва, – смеюсь и качаю головой.
Моя она. Моя. Сдохну, но не позволю ей уйти. По судьбе так написано. Я эту идею всей душой ненавижу, но именно сейчас отца гораздо лучше понимаю.
– Ты маленький, Наумов. Ты со мной не справишься, я сама не справляюсь.
– Господи, да замолчишь ты или нет?! – рявкаю я и, обхватив подбородок Лели пальцами, снова жестко и резко прислоняюсь своими губами к ее. Только бы не говорила больше ничего. Только бы затихла.
А потом я провожаю ее домой, вручаю в руки отцу, который, судя по всему, совсем не удивлен состоянию дочери. Он смотрит на меня, вздыхает, уточняет зачем-то:
– Ефим?
– Да, здравствуйте.
– Спасибо.
– Ее укачало в такси, – предпринимаю совсем уж тупую попытку отмазать Бахман.
Но от нее так перегаром разит, что Антон Игоревич мне, конечно, не верит. Усмехается мрачно, пожимает руку и закрывает дверь.
И я снова чувствую себя тупым мальцом. Ни мнения, ни авторитета. И почему я решил, что Бахман будет со мной?
Едва проснувшись, я чувствую острое чувство вины. Где-то читала, что это естественный спутник похмелья, и у него даже есть свой термин – шеймовер. Наличие отдельной терминологии, честно говоря, мое состояние нисколько не облегчает. Голова и так трещит, а когда на нее обрушиваются воспоминания вечера, и вовсе раскалывается надвое.
Боже, ну что за дура.
Разлепив веки, я пытаюсь собрать себя в кучу. Оказывается, сплю поверх одеяла в джинсах и в свитшоте Ефима. На столике у кровати стоит бутылка минералки и лежит обезболивающее. Папа всегда так делает.
А потом лишает меня тачки на пару недель. Дает понять, что заботится, но поведение мое не одобряет.
Я скручиваю крышку, которая с трудом мне поддается. Силы в руках вообще нет. Проглатываю таблетку и долго пью, приподнявшись на локте. А потом падаю обратно в кровать.
Ладно, я дала себе фору, а теперь пришло время порыться в памяти, чтобы понять, какие претензии выкатила Наумову в этот раз.
