– Ладно, я отыщу нашу малышку, и мы пойдем. Пусть выпустит энергию на поле для гольфа, а потом набьет живот вредной едой и сладостями, чтобы, когда вернемся, сразу заснула.
– Спасибо, что забираешь ее. Мы будем рады провести тихий вечерок дома. – И папа подмигивает маме.
– Фу, гадость какая. Серьезно, я даже думать не хочу о том, чем вы собираетесь заняться в наше отсутствие.
Папа одаривает меня хищным взглядом.
– Хорошая идея, пожалуй.
– Я же только что сказал, что не хочу ничего знать! – ворчу я и, громко топая, выскакиваю из кухни.
Мне вслед доносится их смех.
На следующий вечер мы с папой устраиваем марафон Кубка Стэнли – смотрим любимые чемпионаты прошлых лет. Последние двадцать пять лет он записывал каждую игру, так что нам есть из чего выбрать. Когда мы добираемся до игры, где выиграли «Брюинз» во главе с Гарретом Грэхемом, завершив серию со счетом четыре – ноль, папа вздыхает.
– Поверить не могу, что Люк женился и вошел в эту семью.
– Скажи, а? В смысле я-то вообще не могу поверить, что он женился, и точка. Но семья у него теперь серьезная, – восхищенно продолжаю я. – Они даже не короли хоккея, они круче.
Я вижу, как сверкают глаза отца, когда Грэхем забивает один из самых красивых голов, что мне доводилось видеть, и приносит своей команду кубок. Черт, жду не дождусь возможности побиться за такой трофей. Я хочу подержать в руках Кубок Стэнли. Хочу увидеть, как он переливается холодным серебряным блеском в огнях стадиона.
– Ты скучаешь? – спрашиваю я папу. – По игре.
– Каждый день, – не колеблясь, отвечает он, и от этого у меня сжимается сердце.
Я представить не могу, какой это кошмар – выйти на лед в первой игре НХЛ и в первом же заходе получить травму, которая положит конец всей твоей карьере. Папа за одну трагическую игру умудрился порвать и переднюю крестообразную связку, и внутреннюю боковую, а колено оказалось просто сопутствующим ущербом. Не было ни шанса, что он сможет снова играть на прежнем уровне. Сустав лишился стабильности, и врачи предупредили, что, если он продолжит играть, может нанести ноге непоправимый ущерб.
Хоккей был для него целой жизнью – и он его лишился. Когда меня пригласили в чикагскую команду, я разрыдался. На лице отца была такая гордость, что я буду играть в той же команде, где играл он – пусть и недолго, – что эмоции захлестнули меня подобно незамутненной, накрывающей с головой волне. Я всегда хотел, чтобы он мной гордился. Чтобы родители мной гордились. И неважно, насколько сентиментально это звучит. У меня лучшие родители в мире, таких больше ни у кого нет. Нам с Мэри-Энн невероятно повезло.
К слову о Мэри-Энн. Именно в этот момент она вваливается в большую комнату и плюхается на диван между нами, не переставая болтать о своих планах на завтра (они с ребятами из лагеря идут в планетарий).
– Слушай, похоже, космический лагерь и правда зачетный, – замечаю я.
– Там весело, – кивает она. – Но! Геологический лагерь
– Хм. Правда, что ли? – подыгрываю я. Краем глаза я вижу, как папа сдерживает улыбку.
– Не то слово! – И Мэри-Энн пускается в пространный рассказ о геологическом лагере, объясняя, что там целых три дня выделяются на археологию, и у них будут «раскопки понарошку». – И это еще не все! Мы пойдем на охоту за камнями. В буклете сказано, что тут повсюду куча агатов!
– Чего?
– Агатов. Это драгоценный камень, – фыркает она. – Ты что, ничего не знаешь о геологии Вермонта?
– Не-а. И меня оскорбляет, что ты решила, будто я разбираюсь в подобном. Я в школе был популярен, знаешь ли.
– Я очень популярна, – заносчиво заявляет Мэри-Энн, а потом снова переключается на лагерь. – Ой, а еще мы пойдем искать серпентин!
– Змей, что ли? – хмурюсь я.
– Нет же. Это камень такой. Серпентин. И он такой красивый! Черный с зеленоватым оттенком и очень-очень гладкий. В буклете сказано, что нам выдадут маленькие кирки, и мы сами будем его раскапывать.
– Что, прости? Они раздают детям кирки?
– А что такого? – вскидывается Мэри-Энн.
Папа, не выдержав, заходится смехом.
Дома время летит незаметно, и вечером пятницы я с грустью понимаю, что скоро прощаться. Из Хартстронга я выезжаю утром, когда дороги уже опустели после утренней суеты, и возвращаюсь в Гастингс в разгар дня.
Практически мгновенно я замечаю, что с жителями нашего комплекса что-то случилось.
Их заменили какими-то людьми-стручками[13].
Стручками, которые почему-то ко мне цепляются.
Тут и раньше-то не все лучились дружелюбием, но, по крайней мере, когда я шел по «Медоу-Хилл», некоторые мне улыбались и даже подходили познакомиться.
Теперь же настрой у всех внезапно сменился на откровенно враждебный.
Взять хотя бы того парня снизу, Найла. Я столкнулся с ним на внешней парковке, где ставлю свой «Мерседес», так он ткнул в меня пальцем и огрызнулся: «У тебя слишком громко играет музыка». Потом запер свой маленький хетчбэк «Тойота» и унесся прочь.
Гарри, охранник в лобби «Сикомор», кривится, когда я предупреждаю, что в субботу ко мне придут гости. А я ведь даже не обязан ничего ему говорить. Я просто
