Мы доехали до моей квартиры в том самом фургоне. Бабушка крепко держала меня за руку, ее зрачки были расширены, как бывает от сильной головной боли. Как только я открыла дверь, бабушка прошла в комнату и легла на кровать, не раздеваясь. Я скинула все с себя в коридоре и наполнила ванну.
Через пятнадцать минут пришла к ней, замотанная в полотенце, погладила ее по голове. Лоб был холодный и потный.
— Эй, что ты делаешь? — спросила я шепотом.
— Я умираю, — ответила шепотом бабушка.
— Перестань меня пугать.
— Мы каждый день жизни приближаемся к смерти. Это естественно. Детка, посмотри, пожалуйста, что у меня под левым боком. Неужели это мое сердце выпало и дергается теперь на твоей кровати?
Осторожно поворачиваю бабушку за плечо.
— Это не сердце, — вздыхаю я, а в это время не сумевший освободиться от свитера попугай, придавленный бабушкой, судорожно дергает коричневыми скрюченными лапами. — Это птица.
— Птица счастья?..
— Ты полежи, а я схожу разберусь с этим счастьем.
Ставлю попугая на пол. Кое-как приглаживаю растрепанные перья. Промокаю носовым платком каплю, вытекшую из дырки над клювом.
— Ну-ка, пройдись, — предлагаю я, пока попугай рассматривает меня одним глазом.
Так, походка у него за ночь не улучшилась… Все также опирается на крылья. Еще он стал трясти головой и при этом падать на бок.
Опасаясь, что избитый Ладушкиным о стену и придавленный бабушкой попугай в любую минуту может свалиться замертво, я выношу его в коридор, не одеваясь, как была, в полотенце. Осторожно ставлю инвалида на пол у двери. Звоню.
Я приготовилась утешать заплаканную, потерявшую надежду найти попугая соседку и страшно удивилась, когда увидела ее, накрашенную, улыбающуюся, разодетую и залитую духами так, что сладкая удушливая волна просочилась сквозь дверь раньше, чем щелкнул замок, — со стуком ее каблучков.
— А я вот… Ваш попугай. — Я показываю рукой на раскорячившуюся у моих ног птицу.
Соседка с недоумением и брезгливостью разглядывает того, за чье возвращение она раньше титуловала меня “подарком господа”.
— Послушайте, — прикрыв дверь, шепотом просит она. — У меня гости. А эта птица, даже когда была здорова, набрасывалась на каждого незнакомого мужчину, представляете?
— Еще как представляю!
— Вот и прекрасно, вы не могли бы пока взять его себе и положить… ЭТО куда-нибудь в тазик в ванной, а я позвоню попозже и узнаю, где их усыпляют. Ладно?
Он же все равно какой-то покалеченный, да? Такие жестокие люди стали, такие жестокие!..
Тяжело дышащий попугай, опирающийся на расставленные в сторону крылья, и я с мокрыми волосами, кое-как обернутая полотенцем, застываем у закрывшейся двери.
— Пойдешь ко мне или сдохнешь здесь, под дверью, чтобы лежать немым укором? — интересуюсь я, покосившись на лифт. Он ползет вверх.
Потоптавшись, попугай медленно тащится к моей двери, я подхватываю его под брюхо и забегаю в квартиру.
— Инга! Иди ко мне. Сядь. — Бабушка похлопывает ладонью по кровати. — Я что-то тебе скажу. Ты не должна пугаться, если в ближайшем будущем останешься одна с детьми.
Я молчу.
— Мы с Питером скорей всего отправимся в дальний путь на следующей неделе. Я молчу.
— Мое тело меня подводит, я стала забывчивой и плохо соображаю. Лучше не дожидаться, пока превращусь в требующее ухода растение.
— Я хочу, чтобы ты была рядом со мной в любом виде! — Мои нервы не выдерживают. — Я согласна кормить тебя с ложечки и возить в коляске сколько угодно времени!
— Не будь эгоисткой, детка. Ради собственного спокойствия ты предлагаешь мне утешать тебя еще лет десять видом собственной старческой беспомощности? Нет уж, уволь.
— Это ты эгоистка! — Я залилась слезами. — Хочу — живу, пока нравится, а надоело — покончу с собой, да?! Я тебе не позволю! Ты не имеешь права! Постой… Я знаю, что воины не могут покончить с собой!
Ну да, я это помню! Они должны умереть либо в честном бою, либо от ран в собственной постели!
— Не реви. Я умру от ран в собственной постели.
— Убью любого, кто посмеет нанести тебе хотя бы одну рану! — заявляю я и добавляю самоуверенно:
— Любым предметом.
— Детка, я получила свое за последние две недели. Мне уже не оправиться. Раны так глубоки и тяжелы, что лучше нам попрощаться, пока я в своем уме. Это то, что копошилось подо мной? — Бабушка показывает пальцем на залезающего на кровать попугая. Он ползет, хватаясь за матрац лапами и цепляясь клювом. Взобравшись, стоит несколько секунд, покачиваясь, и падает рядом с бабушкой на бок, поджав лапы к животу и скорчив длинные когтистые пальцы.
— Я всегда думала, что мое сердце белое и умеет летать. — Бабушка протягивает руку и трогает перья. — Видишь, что с ним стало… — Она закрывает глаза.
Я сижу рядом почти два часа, иногда задерживая дыхание, чтобы в тишине послушать ее, прерывистое. Проснувшись, бабушка угодила глазами в фотографию на стене, где долговязый подросток Питер держит на коленках веселую улыбающуюся девочку Золю с косичками.
