Стараясь ступать бесшумно (для этого приходится идти не поднимая ног, как будто натираешь паркет), я возвращаюсь в кухню, делаю несколько глубоких вдохов и длинных выдохов и после шестого вдоха открываю дверцу морозильника. Странно, но наличие в заиндевевшей камере еще одного пакета знакомой конфигурации меня даже слегка успокаивает. Значит, Ладушкин не вернулся к посылке, не распотрошил ее, не стал догонять первую жену Латова — это же она принесла посылку — и задерживать ее. Не приказал всем присутствующим не покидать дом бабушки, пока ведется расследование. Дороги не занесло внезапным сентябрьским снегом, не порвало провода, и вся наша дружная любящая семейка не оказалась оторванной от цивилизации и запертой в скучном английском детективе.
Чтобы подняться по лестнице, шлепанцы придется снять. Я обхожу второй этаж. Никого. Неужели Ладушкин решил задержать всех присутствующих? Погрузил их, скованных наручниками, штабелем в свою легковушку или потащил, связанных веревкой, на станцию к электричке?
Чтобы спуститься вниз в подвал, лучше вообще надеть более подходящую обувь. Сойдут мои старые кроссовки, я спускаюсь по металлической лестнице и сразу вижу бабушку у старого угольного котла. Она сидит на низком стульчике и сосредоточенно вырезает что-то большими ножницами.
— Давай помогу. — Я подошла очень тихо, бабушка застыла, услыхав мой голос, но в поднятом ко мне лице не было ни тени страха или досады.
Плотный картон коробки легче резать ножом. Стараясь не думать о том, что делаю, я выпиливаю прямоугольник, на котором написан адрес квартиры Лады Латовой, и приписка — кому: “Латовым Лоре и Антону”. Отчаяние и страх заставляют трепыхнуться мое сердце невпопад.
Бабушка рвет порезанную коробку и жжет картон в топке. Я разворачиваю одну из газет, которые были в посылке, они валяются скомканные на полу. Подумав, расправляю ее, потом аккуратно сворачиваю и кладу на вырезанный прямоугольник.
Дверца топки закрыта. Бабушка уносит вырезанную картонку с газетой к полкам. Кладет под старую бензопилу.
— Мы поговорим здесь. — Она тяжело опускается на табуретку у разделочного стола с металлической столешницей. — Этот инспектор обошел первый и второй этаж, а в подвале не был.
— Ты же не думаешь, что он, как в шпионских фильмах, будет нас подслушивать?
— Не думаю. Но по телефону со мной о деле не говори.
— Бабушка!
— Инга, послушай, что скажу. Я хочу знать, как у тебя дела с мужчинами.
— Вообще или с Павлом? — Я привыкла ничему в бабушке не удивляться, отвечаю примерно вопросом на вопрос.
— Сначала — вообще.
— Вообще — никак.
— А твой фотограф, вы же работаете вместе?
— Оператор. Он снимает камерой. Мы работаем вместе, и между нами существует негласный договор категорической дружбы и взаимопомощи.
— Негласный — это когда ни один из вас не сказал другому, что он по этому поводу думает? — задумывается бабушка.
— Такое не надо обсуждать. Такое чувствуется сразу. Я всегда различаю, когда нужна мужчине по делу, а когда… ну, ты понимаешь.
— Хорошо, что чувствуешь. Я всегда молила судьбу, чтобы она не обделила тебя моей интуицией. Твоя мать сказала, что мужчина, с которым ты любишься, женат.
Я закрываю глаза и тяжело вздыхаю.
— А она не сказала, что опасается проявления у меня тяжелой тетушкиной наследственности?
— Приблизительно это ее и беспокоит. Давно ты с ним?
— Больше года.
— Это долго, — кивает бабушка. — Он стал засыпать?
— Засыпать?
— После того как вы отлюбите, он засыпает?
— Иногда. — Я пытаюсь вспомнить. — После второго раза.
— Но раньше ведь не засыпал?
— Откуда ты знаешь?
— Я все знаю о мужчинах. Вы встречаетесь один раз в неделю? Два?
— Один.
— А остальные шесть дней? — удивляется бабушка. — Что ты делаешь остальные шесть дней?
— Жду.
— Чем ты его угощаешь?
— Пирожками с клубникой и апельсинами, — отрапортовала я грустно.
— Твоя выдумка? — улыбается бабушка. — Что-то я не припомню, чтобы пекла такие пирожки.
— Моя.
— Клубника и апельсин… Хорошо бы приправить горьким лимоном.
— Бесполезно. Он назвал это повидлом. Вчера.
— Вот как! — оживилась бабушка и внимательно всмотрелась в мое лицо. — А ты и сразу раскисла?
— Я удивилась.
— Тогда вот что. — Она положила ладони на стол, я подвинула одну к себе и легла на нее щекой. — Ты должна решить, насколько тебе нужен этот мужчина.
— Я ничего не хочу менять, — еле слышно пробормотала я.
— Не в твоей породе. Не в твоей. Ты хочешь с ним любиться и дальше? Как долго?
— Очень долго.
— Тогда слушай внимательно. Перед тем как уложить начинку в тесто, возьми чайную ложку, желательно серебряную. Та ложка, что я дарила, еще у тебя? Я киваю, елозя щекой по ее ладони.
— Хорошо. Она должна быть чистой, сухой, и вообще лучше для других нужд ею не пользоваться, потому что серебро впитывает запахи, а запах в этом деле — самое главное. Ты должна стать в темном месте и подумать о возлюбленном. Осторожно вложить ложку себе внутрь настолько глубоко, насколько тебе это понравится. Вытащить и накладывать начинку ею.
Я поднимаю голову, расставляю ноги и смотрю в прорезь халата.
— То есть сюда?.. — показываю пальцем вниз.
