Еще с минуту Джерри с ненавистью разглядывал Маркетти, который болтал теперь о чем-то с Джекки Кеннеди. услышав свое имя, Джерри встал и увидел, как Джон, готовый войти в воду, повернулся к нему и звал его. Джерри помахал Кеннеди рукой и пошел навстречу волнам. Он любил морские купания во Флориде. Любил за удивительно «легкую» воду, которая как бы сама несла тебя безо всяких твоих усилий; за какой-то удивительно приятный и вместе с тем неуловимый запах, который он ощущал только здесь и нигде больше; за тот психологический настрой, который появлялся у него всегда именно здесь и который был чрезвычайно важен, чтобы получать высшее, абсолютное удовольствие от морского купания — полное отсутствие боязни, что тебя может ухватить за руку ли, за ногу, за туловище какое-нибудь злое чудовище или рыба. И сейчас, как всегда, Джерри отплыл на какое-то расстояние от берега, лег на спину и закрыл глаза. Блаженно покачивало, в ушах мерно шумела тихая вода, солнце ласкало кожу лица… Когда Джерри вышел на берег, Джон Кеннеди сидел под тентом, пил виноградный сок, просматривал какие-то бумаги.
— Нет, ты только посмотри, что пишут о нас эти макаронники и боши!
Нервно рассмеявшись, Джон передал Джерри две газеты. тот взял, прочитал сначала по-немецки: «Американцы ярко выраженные неврастеники атомной эпохи. Они суетятся и дергаются. Они взирают на мир сквозь прорезь танка». В итальянской газете был также жирно отчеркнут карандашом абзац: «США не способны принять мир таким, каков он есть, ибо — в силу специфики своего развития — они лишены исторической памяти».
— Да? — Джерри вопросительно посмотрел на Кеннеди.
— Это мы-то лишены исторической памяти? — возмущенно воскликнул тот. — Мы, которые тысячу раз спасали этих самых европейцев — и от холода, и от голода, и от кризисов. От большевизма, наконец!
Джерри налил себе слабенький мартини, укутался в большую мохнатую простыню, расположился поудобнее в кресле…
«Все правильно, все, к сожалению, справедливо, — думал он, отпивая мартини, слушая Кеннеди. — У тех же немцев и, уж конечно, у итальянцев эта самая историческая память исчисляется тысячелетиями, зато мы, как молодая нация, со спокойной совестью заявляем на весь мир: „Бог ныне вручил Америке исстрадавшееся человечество!“ Вручил — и баста. Нам-де, мол лучше знать, ведь он же нам вручил это самое исстрадавшееся человечество».
— Если мы лишены исторической памяти, — никак не мог успокоиться Кеннеди, — то европейцы начисто лишены исторической благодарности. Кто в двадцатые годы предоставил займы Германии? Кто в сороковые годы взорвал два атомных устройства и тем самым отрезвил вооруженные до зубов орды русских, опьяненных своими победными маршами?..
— Ты знаешь, Джон, что им больше всего не нравится, этим европейцам? — Джерри обезоруживающе улыбался. Зная манеру Джерри улыбаться так, когда он готовил свой очередной подвох, Кеннеди нахмурился, молчал.
— Им не нравится та часть нашей военной доктрины, которая гласит: «Мы готовы сражаться до последнего европейца».
Президент встал, сделал несколько шагов, остановился у одного из металлических столбов, поддерживающих тент. «Неужели Парсел действительно думает, что сегодня самую большую угрозу Америке представляет ядерное самоуничтожение? Или демографический взрыв и голод?». Он сел в кресло, взял стакан с виноградным соком, и, решив, что выдержанная им пауза достаточна, сказал:
— Как ты думаешь, что опаснее для нашей страны — большой ядерный конфликт или перенаселение со всеми его последствиями?
— Ядерного конфликта бояться — последнее дело. К нему надо быть готовым каждую секунду, его надо начинать превентивно, в нем надо побеждать.
— Н-не знаю, не знаю, — тянет Кеннеди. — Как это у тебя все просто. Я бы сказал — примитивно.
«Это та самая гениальная простота, на которой стоит и будет стоять Америка», — думает Джерри. Вслух спокойно замечает:
— А у меня есть парочка аналогичных вопросов. Я не касаюсь этической стороны вопроса. На данном этапе развития человечества это несколько преждевременно, хотя… Как ты думаешь, что опаснее для нашей страны рост, я бы сказал, в геометрической прогрессии ненависти к американцам со стороны всех, кто входит в категорию так или иначе развивающихся, или истощение запасов в мире всего того, что необходимо человеку для его дальнейшего существования и развития?
Джерри тут же подумал, что он мог бы добавить еще одну страшную опасность для рода человеческого: опустошение, отчуждение и, наконец, уничтожение личности. Но и того, что он уже сказал, было достаточно, чтобы вспыхнул диспут о реальности Судного Дня.
— Дик, — Джекки Кеннеди лукаво посмотрела на Маркетти. Вы всегда производили на меня впечатление человека, который любит животных.
— Вы не ошиблись, мэм.
— Вот уже полчаса, как — я не сказала бы «самая красивая», и не сказала бы «самая преданная», но определенно «самая доверчивая» из нас ждет вашего приглашения поиграть в мяч.
