— Она существует, — ответил я. — Высшая истина — в радости бытия.
— Даже неправедном? — удивился он.
— Тогда нет радости.
— Это не он, — тихо сказала ему Сабина. — Тот не выговаривал две согласные. Этот говорит чисто.
— Умница, моя Сабина. Только об этом молчи и забудь.
И, обратившись ко мне, заметил:
— Ты знаешь, что тебя приговорили к смерти?
— Знаю, что приговорили. Но не знаю — за что?
— За то, что ты баламутишь доверчивых людей, объявляешь, что ты „сын божий“, что слово твое пророческое.
— А если это правда? — спросил его я. — Что тогда?
Он не ответил мне, только посмотрел как-то хмуро и устало. Бросив быстрый, тревожный взгляд на девушек, как бы говоря сам с собой, отрывисто спросил:
— Бог есть?
— Бог есть, — ответил я, — он в тебе, во мне, в них. Бог в каждом из нас.
— И с каждым из нас умирает?
— И с каждым рождается вновь и вновь.
Он задернул занавес, вернулся на свое ложе. Прошло много времени. Я дремал стоя. Как вдруг Пилат вновь хлопнул в ладоши и крикнул:
— Теперь пусть войдет глава Синедриона.
Первосвященник стал рядом со мной, демонстративно брезгливо отвернувшись в сторону. Пилат набросил на плечи плащ, подошел к нему.
— Значит, вы твердо решили помиловать убийцу и убить проповедующего милость? — сухо спросил римлянин. Первосвященник кивнул, монотонно сказал:
— Да, именно так решил верховный суд иудеев.
— Но почему? — внезапно взорвался Пилат.
— У нас уже есть один бог, а другого нам не надо, — тем же монотонным голосом сказал первосвященник. И, видя, что Пилат ждет дальнейших разъяснений, продолжал: — Сколько человек может зарезать убийца? От силы десяток. А этот, — он с ненавистью посмотрел на меня, — замахивается на нашу веру. А на ней одной держится весь народ иудейский.
— Как видно, я страшней всех легионов Рима и всех убийц Иудеи, невесело усмехнулся я.
— Мудрые и сильные — даже в миг страшной опасности смеются над собой, — задумчиво произнес Пилат. — Все остальные — над другими. Итак…
— Вы готовы объявить его наместником бога на этой земле, — задохнулся от злобы первосвященник. — Вам наплевать даже на то, что он замахнулся на власть Рима!
— Я никогда не говорил такого, — поспешил я опровергнуть его слова.
— Я утверждаю ваш приговор, — бросил Пилат и посмотрел многозначительно на меня, потом на Сабину. Первосвященник, едва склонив голову, вышел. Пилат налил в кубок вина, выбрал большую спелую грушу, протянул их мне. Он взял меня обеими руками за плечи, тихо спросил по-арамейски:
— Кто ты?
— Человек я, человек.
