Люди, которых они миновали по пути, недоверчиво косились на пару конных и спешили отойти как можно дальше, ведь мало кто в этом городе привык к регулярному соседству с войсками. Капитан Первой Когорты, к тому же, выглядел чрезвычайно угрожающе в своей черной броне с массивным нагрудником и целым арсеналом оружия, прикрепленным к перевязи. Юноша догадывался, что капитан мог убить человека, даже не обнажая меч — для этого хватило бы и одного верно направленного удара браслета, покрытого шипами.
— Как ты пришел к службе дому Ралов, капитан? — Томас необдуманно озвучил вопрос, проскочивший в его мыслях.
Бенджамин Мейфферт, капитан Первой Когорты и лучший друг самого Магистра Рала, к вящему удивлению его собеседника, не стал молчать. И даже не пресек стиль его обращения.
— Мой отец был офицером Первой Когорты.
— Уверен, что основа для выбора заключалась не только в этом. Вряд ли с такой мотивацией можно оказаться во главе личной охраны лорда Рала, — Томас вел себя на удивление расслабленно, не чувствуя никаких барьеров между ним и капитаном. Это было совершенно необъяснимо, ведь де-факто Исповедник был пленником, а капитан — кем-то вроде конвоира.
— В этом ты прав. Но таково мое предназначение. Это был мой выбор, и я понимал и принимал его, хотя служение Даркену Ралу и не было лучшим решением.
Томас даже присвистнул.
— Не представляю, чтобы кто-либо выбрал службу этому самодуру в качестве жизненного пути, — Исповедник был прекрасно наслышан о правлении этого тирана. Именно на примере последних лет его жизни Сноходец и его Сестры доказывали Томасу, что Ралы всегда использовали магию в корыстных целях: ради удовлетворения своего собственного эго и жажды крови.
Сейчас юноша понимал, что был не прав, по крайней мере, частично. В конце концов, он все еще был жив. Даже после всех его неправильных поступков и рек пролитой крови, он все еще был жив.
Бенджамин не стал оправдываться, не стал аргументировать. Томас почувствовал уважение к нему.
Но в следующее же мгновение светловолосый капитан ухмыльнулся, и слова Исповедника обернулись против него самого:
— Смею напомнить, что ты самолично выбрал служение императору Джеганю. Предполагаю, что тебя к этому тоже не принуждали.
Ну да. Он ведь сам лишил себя памяти и посадил себя в одиночную камеру, приставив к себе Сестер Света. Но… ведь его пальцы сжимали рукоять смертоносного меча. Его дар остановил сердца тех солдат.
Исповедник тоже не стал оправдываться. Таков был его выбор, и он уже испытал его последствия на себе.
— Я понял твою мысль.
— Сейчас моя служба продиктована верой в ее необходимость. Мой выбор — быть сталью против стали ради человека, в правоту которого я искренне верю.
Томас немного помолчал, обдумывая свой ответ.
— Почему ты сказал это? — лицо Томаса напряглось. — Не думал, что в обязанности личной охраны дома Ралов входит такое доверительное общение с пленниками.
— Дело вовсе не в моих обязанностях, — капитан отмахнулся. — Да и тебя сложно назвать пленником. Ты разве видишь на себе кандалы?
— Действительно, как же я не заметил, — Томас слегка сощурился. — Тогда кто я, если не пленник?
— Человек, у которого все еще есть воля и право выбора.
Висок Томаса снова кольнуло. Он искренне не понимал, как расценивать его слова. Не знал, как к ним подступиться. Прямо сейчас он не чувствовал в себе воли — чувствовал лишь пустоту. Он был пленником, но не физическим, а ментальным — у него не было цели. Ему было не к чему двигаться. Рука, руководившая им все это время, разжала свои тиски.
Теперь у него не было стороны, не было цели, не было ни одного родного ему человека. Была лишь вина.
Они вышли за пределы города и свернули налево. По правую руку была лишь пустошь, безмолвная и тоскливая, а по левую тянулись фасады домов. Но когда они прошли немного дальше, обходя окраину Эйдиндрила вдоль, безмолвие приобрело могильный характер.
Спереди, немного поодаль, высился огромных размеров и ширины курган. Он был много выше и Бенджамина, и Томаса вместе взятых, а о ширине не приходилось даже говорить. На нем не было ни каменной плиты, ни даже деревянного указателя, так что проезжавший мимо человек мог не сразу понять назначение этого места.
— Здесь похоронены все, кто погиб во время эпидемии, — коротко резюмировал капитан. Губы Томаса сжались в тонкую линию — он не нашел ответа, глядя на этот гигантский безымянный памятник человеческим страданиям.
Еще десяток минут они шли по пустоши, но затем свернули обратно, к городским улицам. Теперь Томас почувствовал что-то неладное: что на пустоши, что в этой части города, не было ни одного человека. Вернее, ни одного живого человека.
Разум Исповедника отказывался это принимать. Он закрывал глаза — и перед ним представали картины оживленных улиц — тех самых улиц, что они только что миновали, — заполненных торговцами и ремесленниками, белые фасады зданий с чистыми окнами и разноцветными витражами на вторых этажах. Он даже мог поклясться, что чувствовал запах свежей выпечки.
