– Может быть, я задам вам глупый вопрос. Но скажите, прошу вас, к вам, случайно, или к вашей внучке Розе вчера, где-то, часа в четыре-пять утра не заходил Лёша. По всей вероятности, он был совершенно голый… Я понимаю, мой вопрос, возможно, не совсем красиво звучит, но…
– Да, что вы, милочка моя, ваш вопрос звучит прекрасно, почти что, как очаровательная, скажем так, музыка Вивальди… при свечах. Я имею в виду, конечно, не те свечи, какими добрые люди лечат геморрой. Однако же, согласитесь, Тонечка, что наша Роза, как и я со стариком, Мордыхаем, не состоит в клубе совсем юных нудистов. И как-то мы не планировали, чтобы наша девочка ходила голой по подъезду в тринадцать лет от роду. Ну, повзрослеет, тогда ладно.
– Ну, почему, Марианелла Исааковна, вы не хотите ответить на мой вопрос.
– Так ведь, Тоня, даже очень хочу, потому и рисую подробностях. Про её маму и папу моей Розы я не знаю, потому, как они сослали себя дальше, чем в Сибирь. Ведь Израиль – почти что одно и то же, разве что только чеснок там чуть-чуть подешевле. Живут они там, скажу я вам, Тонечка, сносно, но фрагментами. И насколько мне известно из телевидения, они лично никого не бомбят и не артобстреливают. У нас всё любят преувеличивать. Или я не права, Тонечка?
– Хорошо, что там всё прекрасно, Марианелла Исааковна. Я… рада за них. Но ведь я у вас спросила, вполне, серьёзно, заходил ли к вам Лёшенька.
– И я серьёзно, таки вже, и ответила, что он к нам не заходил. Даже при одежде мы не видели Лёшу в то самое время, предусмотрительно указанное вами. Ведь Мордыхай, обычно, начинает бодрствовать уже в дико ранние часы, он что-то и где-то в уме считает, прикидывает. А представьте, если бы он обитал в деревне, то непременно будил бы петухов. Я могу предполагать, что такая забота Мордыхая о петухах им не очень бы понравилась. А здесь даже без напряжения головного и прочего мозга, Тоня, каждому понятно, что если бы моему старику померещилось что-то, то он бы нам с Розой рассказывал об таком месяца полтора, как минимум, с интервалом в десять-пятнадцать минут, и каждый раз объявлял бы это свежей новостью. Тонечка, вы же знаете моего Мордыхая?
– Да, конечно,– сказала, тяжело вздохнув, Антонина,– мы знаем вашего Мордыхая.
И когда уже она собралась возвращаться в свою квартиру, где муж и брат думали и гадали, что дальше предпринять и где искать мальчика, гражданка Вейцман, широко раскрыв глаза, сокровенно полюбопытствовала:
– А как вы думаете, Антонина Павловна, наследный принц Испании наш человек.
– Конечно, ваш, Марианелла Исааковна. А чей же ещё? – Сказала с раздражением Антонина и, войдя в квартиру, закрыла за собой дверь.
Удалилась и Марианелла Исааковна. Она, уже за дверью, своему старому мужу очень громко сказала:
– Представь себе, Мордыхай, наша Тоня, умнейший бухгалтер, каких в Европе всего полтора человека, но вот стала потреблять горькую в таком же объёме, как и её прекрасный супруг. Я не хотела тебя удивить, но вот, вже, приходиться такое делать в срочном порядке. Ведь сперва я пожелала громогласно этому удивиться, но, таки, передумала… в силу своей неукротимой интеллигентности.
– Ну, так, Мура, если у тебя имеется возможность выражаться короче, то сделай это, как можно стремительней!
– Так куда вже ещё короче, Мордыхай! Ты не успеешь моргнуть своим единственным зрячим глазом, как всё и будешь услышать! Ты только представь, теперь Тоня пьёт с супругом спиртосодержащие жидкости на пару и, мне назойливо думается, что оба приобрели очень белую… горячку! А ведь ты часто не закусываешь, Мордыхай, и такой факт может плохо кончится для моей покойной бабушки! Ведь если ты нарисуешься перед ней на том свете, то у неё и там не останется никакого покоя.
– Я, предполагаю, Мура, что ты гораздо раньше передашь своей бабушке сообщение от меня про то, что я пока не держу даже в мечтах возможности лично поприветствовать её.
– Нет, Мордыхай, я брошу все свои дела и начну передавать от тебя приветы налево и направо!
Пожав плечами, он отправился в спальню и включал телевизор на самую полную громкость. Всё то, что продолжала говорить Марионелла Исааковна, Мордыхай уже не слышал или усиленно изображал из себя глухого.
О том, что происходило в период отсутствия Алёши в конце двадцатого века, дома и в школе, где он учился, Зуранов младший мог только догадываться. Но мальчик ещё не думал об этом, потому что только что явился назад, самым непонятным образом очутился в современной квартире. Он находился под большим впечатлением увиденного и пережитого. Посмотрел на стрелки будильника. Времени около двенадцати дня. Значит, его не было здесь, в его времени, более двух суток.
Он вспомнил, как оказался голый ночью в диковинном лесу, под сильным ливнем. Алексей понимал, что всё происходящее – не сон. Ему было очень холодно, страшно и тоскливо. Вокруг слышался рёв хищных зверей, вопли обезьян, крики птиц… Но чувство ужаса охватило его, когда Алексей увидел не многочисленную группу людей, – семь – восемь человек, – которые двигались по направлению к нему. Но какие это были люди!
