Близнецы смотрят на меня, ввалившись в палату, и глаза у них совершенно растерянные.
— Что вы кушали?
— Ну, мама! — Матвей досадливо фыркнул, а Денька закатил глаза. — Ели мы, овсянку варили, сосиски тоже. Мы тут вот привезли тебе фруктов и йогуртов, покушаешь, когда можно будет. Мы в институт, у нас сегодня зачет, но после — сразу к тебе. С работы отпросились. В общем, телефон не отключай и не вешай нос.
— Вы что, курток не надели? Там же холодно!
— Ну, мама!
— Нечего мне — «мама», я двадцать один год вам мама, и что, это повод — скакать без курток?
— Ты бы, если могла, и тулупы с валенками на нас напялила.
— А болеть кто потом будет?
— Идем, Дэн, это вечная песня.
— Ты держись, мам, а мы только в институт — и сразу к тебе!
— Все, хватит болтовни!
Семеныч вытеснил собой все пространство крохотной палаты. Он огромного роста, чисто выбрит, темные глаза на смугловатом лице резко контрастируют со светлыми волосами, уже тронутыми сединой. И огромные ручищи, которыми не операции бы делать, а подковы гнуть на потеху публике!
— Анализы я посмотрел — не фонтан, но лучшего и ждать не приходится. Когда годами убиваешь себя, то рано или поздно даже самый крепкий организм даст сбой. Все, ребята, идите куда шли, а мы тут вашу мамашу будем на ноги ставить.
Близнецы, подмигнув мне, исчезли, а мне кажется, что одеты они слишком легко — за окном пасмурно и противно.
— Ну, что, готова?
— Я не знаю. Может, это как-то без операции можно…
— Если было бы можно, я бы так тебе и сказал — но нельзя. Уже — нельзя, потому что те препараты, которые ты себе колола, чтобы унять боль, разрушают тебя, и больше колоть их нельзя. Давление у тебя скачет туда-сюда от этих препаратов, от них же и голова постоянно болит, а попутно печень садишь, сосуды просто сгорают — а главное, толку нет, поскольку препараты эти не лечат болезнь, а просто на время снимают боль, и тебе их все больше требуется, потому что грыжа такого размера, что… а еще и разрыв кольца… В общем, никак. Понимаешь ты это дело или нет? Вот отремонтирую тебя, и прыгай тогда хоть с моста, хоть откуда.
— Это что, вся больница судачит уже?
— Думаю, вся. А чего ж ты хотела?
— А врачебная тайна?
— Ну, не смеши мои тапки. Какая врачебная тайна, когда тебя привезли в таком виде, и объяснять Валере пришлось, где он тебя взял, такую нарядную.
— Вчера вот санитарка ваша приходила, Матрона Ивановна, и тоже мне всякое говорила. Вы объясните персоналу, что я не хочу все это слушать.
— Ну, именно Матроне Ивановне я ничего не могу объяснить, она служит в этой больнице дольше, чем я на свете живу, так что придется вам потерпеть.
Меня раздевают, накрывают простыней и везут по коридору, подсоединив к капельнице, и мне ужасно холодно, и мир вокруг стал расплывчатым и зыбким, а боль в спине — нудной и тихой, но все такой же тяжелой. Она перекатывается внутри меня, с каждым рывком каталки плещется маслянистыми волнами, и я думаю о том, что, когда встану на ноги, первым делом пристрелю бородатого сукина сына, который помешал мне уйти. И сейчас бы у меня уже ничего не болело, и…
Лицо Клима склонилось ко мне, его глаза сочувственно смотрят на меня. Он так редко снится мне, но сейчас я не сплю. Я только хочу побыть с ним рядом, потому что так, как я скучала по нему, не скучал никто и никогда. Мне так не хватало его все эти восемнадцать лет! И вот он пришел и смотрит, но какие-то люди тянут меня на стол, переворачивают на живот, чем-то мажут поясницу, а я гляжу на них откуда-то сверху и думаю, что возвращаться в это тело совершенно не хочу.
Но тьма поглотила меня, завертела — и вернулась боль, горячей вспышкой заполнила глаза и грудь, и мне нечем дышать.
— Совершенно исключено. Больная не отошла от наркоза, и допрашивать ее не представляется возможным.
— Валентин Семеныч, я ж со всем уважением, но вы поймите: погиб человек, и ваша пациентка может иметь к этому прямое отношение.
— Она без сознания, Саша. Как ты собираешься ее допрашивать?
— Так приведите ее в чувство!
— Я врач, а не живодер. Да и толку тебе в ее показаниях, когда даже очень тупой адвокат докажет в суде, что такие показания не стоят бумаги, на которой ты их запишешь, — в том состоянии, что она находится сейчас, она тебе расскажет все, что угодно, но что из этого будет правдой? И примет ли суд показания, взятые у нее в таком состоянии?
— Вот черт… Как некстати!
Я слушаю эту перепалку и пытаюсь хоть что-то сообразить, но мысли лениво расползаются в стороны, и ухватить их за хвост не представляется возможным. И чувствую я себя сейчас трупом, хотя лежу на животе, а поясница болит зверски — но уже как-то по-другому.
— Но я хочу, чтобы к ней никого не впускали, пока я с ней не поговорю.
— Она не под арестом. К ней будут ходить посетители, и ты не можешь этому препятствовать. Приходи завтра, она будет в состоянии отвечать на вопросы.
— Завтра… когда мне сейчас надо, по горячим следам.
— Она никуда отсюда не денется, Саша. Она пока двигаться не может.
