– Я уверен, что они… ценят вашу заботу, Маргарет. Как же иначе? А у меня тут прямо беда со скреплением договоров. У нас пока нет Большой печати, что является досадной помехой, а в иных случаях – просто препятствием. Мне кажется, она все еще где-то в Лондоне или же в личном багаже у эрла Уорика. Без нее мне пока приходится ставить на воске оттиск моего фамильного герба, с перстнем короля Генриха и его именем на грамотах о сборе податей. Но и здесь бросается в глаза отсутствие печати. Маргарет, вы уверены, что король Генрих… – Сомерсет умолк, в усталой растерянности потирая небритые скулы и подбородок. Он терпеть не мог обсуждать с королевой мысли и поступки ее мужа, словно тот был деревянной куклой. – Вы уверены, что он подпишет документы? Без его печати достаточно будет его вензеля, если он соблаговолит его начертать.
– Думаю да. Генрих, конечно же, согласится, если его попросить, – ответила Маргарет.
При этом она горестно-насмешливым взглядом скользнула по собеседнику. Они оба знали, что Генрих соглашается на все, что угодно. Это была самая сердцевина его слабости. Ахиллесова пята размером с гору.
– Если нужно, я готова ставить его вензель сама, – добавила королева.
Герцог Сомерсетский потрясенно застыл, на что Маргарет подошла ближе и махнула рукой.
– К чему такая удрученность, милорд? Видит бог, мне это поперек души – хотя некоторые из его епископов и ноблей, возможно, были бы рады получить бумагу с его вензелем – уж они бы и лелеяли ее, и перечитывали! Во лжи меня никому не упрекнуть – иначе б я ставила вензель моего мужа и его печать на чем угодно. – Видя смятенность Сомерсета, она невесело покачала головой. – Я делаю только то, чего хотел бы сам Генрих, если б мог. Вы меня понимаете? Мой сын – принц Уэльский, и ему в свое время восходить на трон. Единственная
Протянув руку, королева невесомо провела ладонью по щеке Генри Бофорта. Он не съежился и не отвел взгляда под ее глазами, высматривающими в нем силу, столь нужную ей.
– Я пошла бы на все, милорд, чтобы уберечь сейчас этот трон. Вы понимаете? Не затем я прошла весь этот путь, чтобы упасть буквально на последнем шаге. Мне нужно больше людей, чем те души, что скучились вокруг этого замка. Мне нужно тысяч двадцать,
Сомерсет зарделся, чувствуя у себя на коже тепло ее прикосновения, которое еще какое-то время держалось.
Створки ворот Лондона были широко открыты перед армией, приблизившейся к городу под знаменами Йорка. На проезде через Мургейт Эдуард с Уориком держались сообща во главе колонны, не замечая на лицах собравшейся толпы какого-либо страха. Само собой, заслышав о приближении армии, город все-таки замер: слух достиг даже окраинных трущоб. Люди откладывали свои дела, покидали столы и очаги, на ходу набрасывали плащи и платки и выходили на холод, крепчающий, казалось, с каждым днем.
Ясное и тоже слегка подмороженное бирюзовое небо высилось над городом. Сообщали, что Темза схватилась льдом. Эдуард с Уориком ехали по запруженным улицам, бряцая оружием и сбруей среди колыхания знамен спереди и сзади. Оба по такому случаю были в полном боевом облачении, с фамильными гербами на щитах, так чтобы все, кто лицезрел их, знали, кто именно проезжает мимо в торжественном строю.
Как ни усердствовали со смазкой и краской слуги Уорика, но после нескольких месяцев непрерывной носки металлические части доспехов истерлись и поржавели, а кожаные вставки задеревенели и скукожились до трещин. Проезжая мимо сиятельных ольдерменов в синих и алых одеяниях, люди Ричарда преклонили знамя. Для того чтобы поприветствовать вход армии в Лондон, отцы города вместе с мэром прервали заседание и вышли из ратуши. Раскрасневшиеся, как от бега, они, тем не менее, отвесили поясной поклон перед штандартом Уорика с белой йорковской розой на навершии.
При оглядывании кучки «сиятельств» Ричард с улыбкой тряхнул головой. Эти люди отказали во въезде дому Ланкастеров, королю и королеве Англии. Этим они сделали выбор, и теперь им нет обратного пути. Потому неудивительно, что они, прервав утреннюю трапезу, вышли наружу, чтобы благословить Эдуарда Плантагенета. Свои судьбы и саму жизнь они таким образом связали с домом Йорка.
Проезжая, Уорик оглянулся через плечо. Ох, и боров же этот мэр: руки как розовые колбасы, а лицо – сплошные бугры сала! Отчего-то пробрало раздражение: кто-то отращивает себе зад, брюхо и бока, а солдаты в походе недоедают. Справедливо ли такое несовпадение? Хотя его, понятное дело, можно устранить, скормив этого борова ратникам. Тогда и все излишества, глядишь, вернутся… Эта мысль до странности веселила.
