— Да помолчи ты! — досадливо отмахнулся Ильин. — Серьезный человек вроде… А ты, Петр Семенович, напрасно так. Я, конечно, не во всем с тобой согласен, а вот насчет того, что Замятина поддержать сейчас надо, — это понимаю. Вполне понимаю.
Жернаков сунул недокуренную папиросу в пепельницу, поднялся.
— Хорошо, коли понимаешь, Алексей Сидорович. Только одного понимания мало. Делать надо. Ну, я пошел, друзья хорошие. А вот квартиру я бы не Замятину дал, а Кузьминой, у нее муж — инвалид, четверо детей. Тут бы я на вашем месте еще подумал.
У проходной его догнал Тимофей.
— Погоди, отец. Ты вот горячишься, а напрасно. Подумаешь, беда. За одного битого, говорят, двух небитых дают.
— Тебя много били? — усмехнулся Жернаков. — Говорят… Вот такие и говорят, кого пальцем не трогали. Знаешь, Тимофей, ты меня сейчас оставь, а завтра зайду к вам, там ты мне все и изложишь.
Он круто свернул к дому, вспомнив, что время ужинать скоро, а он еще и пообедать не успел. Мысли опять вернулись к прежнему: «Тимофей — это понятно. Тимофей для дела старается, у него все по правилу: если он в чем-то уверен, значит, оно так и есть, тут никакой слабинки не жди — шалишь! — а вот Кулешов — он для дела или еще для чего? О чем он думал, когда писал свою статью: о том, что вот как все несообразно получилось в цехе, где коммунисты просто-напросто взяли и поставили человека не на свое место, нимало не задумываясь, что из этого выйдет, или он всего лишь присутствовал, а докопаться до сути у него руки не дошли?»
Ему не хотелось так думать о Кулешове, потому что знал, он его вот уже лет пятнадцать, был убежден, что Сергей — парень толковый, грамотный, в их деле разбирается крепко, умеет и с людьми поговорить, и в производство вникнуть. Они когда-то вместе писали книгу о скоростном резании и за работой, можно сказать, сдружились. Жернаков не успевает, бывало, мысль до конца изложить, а Сергей уже тут как тут: все ухватил, понял, все написал точно и хорошо. И вообще человек он приятный… Только вот…
А что «только»? — спросил себя Жернаков. — Несколько лет назад была его статья в газете — очень серьезная, умная статья о подборе кадров, расстановке людей, об ответственности тех, кто этим занимается. Ну, не о партийной работе шла речь, о производстве, но все равно — такой был отклик! А сейчас… Поспешил. Не додумал все до конца. Все мы люди, чего тут.
И так получилось, что не успел Жернаков дома отдышаться, как позвонил Кулешов. Говорил он всегда по телефону торопливо, излишне громко, и Жернаков не сразу понял, чего тот от него хочет.
— Какой еще Вершинин? — спросил он. — При чем тут Женька? Танкер? Ну, помню кое-что, Женька меня уже спрашивал. Зайти? Отчего же, находи, я тебе всегда рад.
— Он уже который раз звонит, — сказала Настя. — Случилось что?
— Да ну, блажь какая-то… И Женька тоже — герой: вместо того, чтобы сидеть да заниматься, он тайны всякие разгадывает. Куда его черти унесли, не знаешь?
— Не докладывается он мне. С утра как ушел, так и нету. Опять, небось, с этим Пашкой, Катерининым сыном, валандается. Ты бы хоть ему внушение сделал. Хорошему тот его не научит. Я на мать-то как посмотрю, плакать хочется: только и слышишь от нее «Пашенька да Пашенька», а Пашенька третьего дня чуть было в вытрезвитель не угодил, спасибо, Женька его подобрал да в сарай к нам упрятал, тот до вечера под машиной кряхтел и плакался. Я тебе уж и говорить не хотела, только смотрю, Женя сегодня с утра ему звонит, после работы зайти обещается. Не знаю, какая у них такая дружба завелась.
— Почему — завелась? Ты чего-то странно говоришь. Напротив живем, соседи, можно сказать, с детства они знакомы. А что хорошему не обучит, так тут палка о двух концах: то ли один другого в болото затащит, то ли сам за ним из болота вылезет.
— Так-то оно так, — покачала головой Настя. — Это ежели про чужого. А ежели про своего — душа болит. Ну, побегу я, Петя, не опоздать бы, опять меня сегодня во вторую смену вызвали.
«Вот, значит, как он его выручил, — усмехнулся Жернаков, вспомнив слова Павла. — Люди, бывало, с поля боя друг друга вытаскивали, а он из канавы. Беда, ей-богу! Похоже, пропадет парень. Может, лечить его куда устроить? Только ведь сам-то он ни в какую, а насильно не заставишь. Насильно, это если кто обществу мешает. А Паша не мешает. Паша сам по себе пропадает, втихую».
В двери позвонили. Вошел Кулешов и еще в прихожей стал говорить громко и торопливо:
— Женька-то ваш недаром на исторический подал, честное слово! Недаром, нет… Знаете, Петр Семенович, он, можно сказать, любопытнейшие вещи откопал. Вот уж не думал никогда, что у нас тут, в мирных водах, такое происходить могло! Чистый роман! Фантастика! И, что самое поразительное, никто об этом не знал и не знает, даже в музее руками разводят! Я вам сейчас покажу…
— Да не тарахти ты, — сказал Жернаков. — Куда торопишься? Я тебя сейчас обедом накормлю, дам чаю с брусникой, Настя свежей принесла. Все как у людей будет. А ты торопишься.