— И правда, — согласился Кулешов. — Чего я тороплюсь? Привычка дурацкая, вечно все на бегу, наспех. Но зато расскажу я вам действительно нечто интересное.
— Давай, давай, рассказывай, а то я сегодня целый день только неинтересное слушал. Ты извини, я пока мясо гляну, не подгорело бы.
Жернаков был кулинаром. Борщи и рассольники варил он отменные, салаты делал на уровне лучших поваренных книг, а рецепты тушеной оленины у него брали даже самые взыскательные хозяйки.
— Умелец, — сказал Кулешов, когда они отобедали. — Виртуоз. Сколько, у вас ни обедаю, а все привыкнуть не могу, что мужские руки на такое способны. Укоренившееся представление, никуда не денешься… Теперь вот что. Я ведь не бескорыстно, мне нужна ваша помощь. Затонувшее судно, что лежит возле Диомида, — это не что иное, как танкер, построенный у нас на заводе то ли в сорок втором году, то ли в сорок третьем. Имя ему — «Северострой». Это Женя установил точно. Вы наверняка что-нибудь помните или, может быть, знаете тех, кто помнит. Все-таки не лодочку на воду спустили — танкер. Это целая эпоха, как мне представляется.
— Прямо уж и танкер! — усмехнулся Жернаков. — Хотя… Можно и так назвать. Если судно наливное, имеет ход — значит танкер. Несмотря на то, что… хм… постройки-то он самодеятельной. Точно я тебе, Сережа, не расскажу, ты у других спроси, у Бадьянова, к примеру. Я тогда только приехал, но могу в бумагах порыться, газеты у меня старые сохранились. Берегу на память. А что у тебя за нужда?
— Сейчас услышите. — Кулешов достал тетрадь, похожую на конторскую книгу. — Это суденышко воевало. Да-да! Отбивало налеты вражеских самолетов, уходило из-под бомбежки. Об этом есть записи в вахтенном журнале. Но сперва я прочту вам немного из дневника капитана. Так… Ну, хотя бы отсюда.
«…Как многому научили меня эти годы, это трудное, страшное время! И не только меня: я знаю, пройдут десятки лет, а люди моего поколения будут делить жизнь на «до войны» и «после войны», будут мерить себя, свои поступки и поступки своих детей теми жесткими мерками, которые кажутся нам единственно верными и справедливыми.
Конечно, и через год, и через десять — пятнадцать лет можно будет услышать, что война — это война, а в мирное время все иначе, и незачем требовать от человека, чтобы он постоянно жил на пределе.
Будут, конечно, и такие разговоры. Только я твердо знаю теперь: пусть над головой чистое небо, играет музыка в городском саду, цветут левкои (почему-то именно их я запомнил из последних мирных дней, так было у нас в Петрозаводске), — но человек должен быть готовым к тому, что сегодня, сейчас, в эту минуту — ему придется принять на себя и боль, и раны, и смерть, и непосильную работу, и непосильную жизнь — все принять, что выпадет, когда настанет время сохранить тишину и покой.
Человек должен быть взведен, как курок, и пружина должна быть упругой и прочной.
Я плавал с Володей Галкиным несколько лет. Матрос, мальчишка, еще как следует не обветренный, веселый и неунывающий, — таких у меня на судне полно, и присмотреться я к нему не успел, помню только, что парень был очень красивый — высокий, широкоплечий, с глазами, как у девчонки. И вот недавно его прошило пулеметной очередью во время налета. Товарищи потом рассказывали, что перед этим он был дважды ранен, ему раздробило колено, несколько пуль попали в бедро, вода заливала палубу и была красной от его крови — это надо представить: соленая морская вода разъедает раны! — но он в течение нескольких часов (было два налета) не покидал своего места. Когда, уже после отбоя, его унесли в кубрик, он был еще жив. И был в сознании. Плакал. Говорил! «Очень хотелось дожить до победы…»
Это вторая смерть на моих глазах. Мы не воюем, мы всего лишь возим разные грузы. И Володя Галкин не был солдатом. Но курок в нем был взведен.
Я думаю, что в память о тех, кто погиб, люди, оставшиеся в живых, должны быть какими-то особенными. Я не знаю, чтобы я сказал Павлику, если бы он был постарше и мог бы меня понять, но я постараюсь вырастить его человеком, достойным жить в мире, который мы защищаем. И Катя тоже сделает все, чтобы он стал таким…»
— Катюша Вершинина, — тихо сказал Жернаков. — Катюша… Ах ты черт! Как же я раньше не догадался? Екатерина Сергеевна, секретарь директора завода. Ты ее помнишь? Хотя откуда…
— Я помню Екатерину Сергеевну. Хорошо помню. Она ведь здесь, в городе, и уезжать, по-моему, не собирается. А сын. Вы о нем что-нибудь знаете?
— Знаю, Сережа, — вздохнул Жернаков. — И ты знаешь. Помнишь, весной на рыбалку ездили, коллективный у нас поход был? Вот Павел нас и отвозил.
— Это который напился, и вам пришлось самому автобус вести?
— Он самый. После того выгнали его с работы. Тут, если подумать, печальная история. Мне сейчас как-то трудно представить, что Павел — сын Вершинина… Ладно, мы с тобой об этом поговорим, может, что придумаем. Читай дальше.