Лицо пронзила боль, а мир потемнел. Удар застал меня врасплох – все палачи знали свое дело. Отец мог бы ударить сильнее, да я все равно чуть не упал. Приложил руку к щеке, оглянулся на Удо, отцовскую охрану. Хмурились лица на семейном гобелене. Никто и не думал мне помогать. Этого хватило, чтобы голос просел и стал тише:
– Для чего я учусь фехтованию, если не могу прогуляться один?
Мать аккуратно провела пальцем у рта. Под этой крышей говорить полагалось только самому важному негодяю, убийце и палачу. Моему отцу. Тогда-то я и решил, что найду себе другой дом. Место, где мне не придется жить немым.
Целую неделю меня не выпускали из дома. Спина болела от учебы – я читал под строгим надзором, пока улицу не накрывала тьма. Читал старого умника, Ол Финиама. И завидовал: старик, хоть уже давно похоронен, был очень взрослым и свободным, пока писал свой фолиант.
Вся моя свобода укладывалась в дневной интервал – полтора часа после обеда. Когда отец решил, что мне хватило позора, я наконец-то вырвался в лес.
На месте старого дома остались щепки и доски с кривыми крестами – зарубками от топора.
Поворочавшись на походной постели – если таковой можно назвать линялую шкуру с одеялом! – я поднялся. Потер глаза, стиснул зубы. И окунулся в холод воснийского утра.
Злости только добавилось. Когда-то я клялся, что хочу спасти мать, вызволить ее из клетки. Показать, что есть и другая жизнь, что она… нет, мы! – достойны лучшего.
На самом деле я желал лишь одного – спасти себя.
В лагере ничего не менялось: меня встретили грубым кивком. Кажется, братья с низин никогда не знали вежливости.
– Чегой такой хмурый? Никак, обмочился в постель?
У Коваля было около трех утренних приветствий. Я изобрел по два ответа на каждое из них. Сегодня созрел новый:
– Посмотрим, как ты обделаешься с порезанным горлом.
Я уже и не был уверен, кто из нас шутил. И шутил ли кто-нибудь вообще.
– О, гляньте, у щенка есть клыки, – захрипела Руш. В дороге она простыла и сделалась неприятнее ровно в два раза.
Между нами появился Рут, покачиваясь. Видно, он встал раньше всех – уже успел окосеть.
– Утр-речка. – В его поклоне было больше издевки, чем настоящей службы. Уж и не знаю, для кого он изображал настоящего оруженосца: только покойная кобыла не понимала, что это фарс.
Почесав щетину, я отнял у Рута флягу. Пьяным он работал в два раза хуже. А может, все дело в голоде, и выпивка тут ни при чем. Я выпил сам, поморщился. Если бы мне за работу платили таким пойлом, я бы сбежал быстрее Амила.
Ничего не складывалось.
Седьмая деревня. Снова пустая. Не было никаких причин полагать, что восьмая окажется амбаром его Величества или тайным складом проклятого Бато. Мы шатались по этой пустыне вторую неделю, и я все никак не мог понять, с кем же воюют Восходы. Кроме, собственно, нас.
Руш то и дело предлагала полакомиться крестьянами, когда Пульрих жалобно выл, пытаясь занять на дневной рацион. Бун постоянно пропадал в лесу на привалах и возвращался с корешками. Он же и мучился каждый день желудком. Амил смотрел на нас глазами дворового пса, разве что не скулил и не попрошайничал – сберегал силы.
Но настоящая война, похоже, ждала нас впереди. Через два месяца наступит такая зима, которой в Содружестве не могли и представить. Верная смерть.
Безумие.
«Всякий дельный план выглядит для простака чистым безумием», – говорил Саманья.
Осталось только понять: это я такой кретин или все же Восходы. Я подкинул дров в костер и приблизился к теплу. Вытянул руки к огню.
– Как долго Бато держит замок?
Бун сплюнул себе за плечо, попал на ящики.
– С тех шамых, как его и поштроили.
– И это не первый поход сюда, так? – я поморщился.
– Не первый, – прогнусавила оторва. – И не только у нас. Ты вообще слушаешь?
Казалось, мы ходим по кругу. Одна и та же деревня, одни и те же разговоры.
Будь я на месте селян, бежал бы прочь. Будь я на месте Бато, легко бы примкнул к любой из сторон. Финиам был блестящим стратегом, да только не так уж и просто понять, отчего люди делают все наперекор собственным интересам.
Жить на оспариваемой территории, когда за один сезон сдирают три шкуры, – задача не из легких. И тем не менее села старые. Вчера ребята Митыги забрали у бедолаг последние мешки с зерном. Что, если именно так и шли дела последние десять лет?
Никого бы не осталось на этой земле.
Коваль сказал то, что крутилось у всех на языке:
– Мы так друг друга прирежем раньше.
– Чур, я начну с Пульриха. – Руш облизала уголок губ и ткнула ножом в сторону одного из братьев. Последнее время она вообще, казалось, не выпускала оружие из рук.
Я вытащил колоду финки. Перебрал карты – на некоторых уже появились потертости и дорожная грязь. Я выбрал «деревню у леса» и «грабителей с дороги», зажал их в двух пальцах правой.
