– Я, понимаешь, лять, еще там усвоил, от смерти бегать надо. Не успел, проморгал, и готово – запаковали. Может так оно и лучше, а только все одно – пожить еще хочется. Поэтому это «успеть» приросло ко мне, что твоя кожа. Рефлекс, понимаешь? Так вот, вернулся я, и все в порядке. Как больше и не надо. Дом, баба, хозяйство. Мечта! На фига больше! Я в Шварценеггеры не стремлюсь, понимаешь. Лять. Жили бы, да жили. И Наташа у меня… была. Ну и вот. Приехал, честь по чести, две недели с дружками погуляли. И Наташа с нами. Как жена. Дома у меня оставалась. А поселок наш маленький – сам пойми. А я еще изголодался по бабе. Лять. Чево только не вытворял! Все получалось. Лять. Подходили мы друг к другу, понимаешь. Хошь, в гамаке, хошь, на ушах. Так-то. Я уже про свадьбу поговаривать начал. Сам. Никто детей в подоле не носил. Созрел, значит. Все чин чином. Решил я ее в люди вывести, в ресторан, шайтан его подери! Он у нас в единственном числе значится. Пошли. Ребята хорошие попались. Ну, выпили чуток. А драться ни-ни. Замечательно все было. Пошли домой. Рядом от дома кабак. Совсем рядом. Идем себе. Лять. И тут грузовик этот проклятущий. Знал бы, чья машина, убил бы гада! Клапана у него – падлы пробивали, сечешь? Аккурат против нас это корыто два раза и лупануло как с ружья. Бляха! А у меня и мыслей в голове не появилось. Рефлекс один. Я ее, Наташу, сгреб и в канаву броском вперед. А там вода, болотина, только крыс дохлых не плавает. А осень! А холод! Лять! Я ее еще под себя для верности подмял – прикрыть посильней старался. Чуть не потопил девку. Короче, лежу в канаве, вода за шиворотом плещет, охолонулся, соображаю, домой ведь шли, какой тут к хренам обстрел! Вылазить начал, да ее тащить. А она уже без сознанки лежит. Нахлебалась, значит. Привел кой как в чувство. На руки. И домой потащил. Сдал отцу с матерью. «Так и так, – говорю, – в канаву оступились по-темному». Ну, те кудахтать. В ванну ее, а она – ни слова. Я сначала думал: «С перепугу». Не знаю, короче. Но только на следующий день пришел: «Заболела», – говорят. «А к ней можно?» «Нет!» Вот и весь разговор. Я с цветами. Ни хрена! Под окном стоял. Пола на рыло! Мать твою иттить… Через неделю на работу вышла. Я к ней. А она: «Не ходи, – говорит, – ко мне больше…» Спокойно так. Лять. И ни слова ни об чем. Я уж себе на горло наступил, чуть не на коленях перед ней ползал. И ни фига. Ну ни фигашеньки! А ведь люблю ее, стерву. Понимаешь. Люблю! Три недели так проходил. Ну не пацан же! Не выдержал. Уехал. Подработать вроде. Да какие сейчас к чертям заработки! Нашел тут одно место. Радиовышки красили. Красотища. Страх. Страх и красотища! А все равно забыться не получается. Я уж и заквасил было. Да толку – чуть. Перекрасили вот все. Домой еду. Денег поднабрал. А покоя нет. Может, она временно там на меня обиделась, как считаешь?
Некоторое время мы посидели молча. Курица моя мирно сложила косточки на вчерашней газете. Пиво, включая соседское, тоже подходило к концу. А на десерт оставалась душещипательная история о несчастной любви.
«Ну и везет же мне, – думал я, – у самого комок по горлу ползает, а тут еще исповедником подрабатывать приходится. Да еще эта война с ее любовью!»
Еще раньше, когда очень хотелось заняться серьезным стихосложением, и лавры великих никак не давали покоя моей бестолково восторженной натуре, в одной из компаний я напоролся на такой простенький вопрос: «Крапаете, значит? Так про войну или про любовь?» Помнится, я тогда чуть салфетку от возмущения не сжевал. Жизнь, а, значит, и я в ней, куда глубже и многосторонней! Но сейчас, по прошествии некоторого времени, думаю, что кроме голода и страха, есть только две вещи, которые по-настоящему будоражат – война да любовь. Хотя и они, в конце концов, сделаны из того же самого материала. И можно только надеяться, что Иоанн Златоуст хоть в чем-нибудь да прав: «Боящийся несовершенен в любви.» Да! Пусть страх и голод правят миром. Но души наши, просыпаясь, смешивают тягучее зелье действительности, придавая этой отраве божественный вкус. Такая война. Даже если это локальный конфликт в твоем личном микрокосме. О чем это я? Ах да – экзистенция. Сознание прорывается там, где материя отступает до уровня фона. Вот тебе и «основной вопрос философии», а с ним война да любовь. И для меня в их перекрестье обозначился своего рода контрудар. Оставалось надеяться, что перенесение внимания на новый театр военных действий отвлечет меня от своей собственной разваливающейся линии обороны.
Я почесал в затылке и произнес сакраментальную фразу:
– Так может быть она действительно больна. Ты, друг-Гриша, ее чуть ли не в помоях выкупал. А дерьма там… От червей до хламидий. По женской части такого можно нацеплять. Всю жизнь расхлебывать будешь.
– Какие такие хламидии?
– Простейшие такие. Застойную воду очень любят и того, кто в ней искупаться решил. А вывести их потом – запаришься к врачу ходить. Да не в этом дело!
– А в чем?
– Ну, я тебе не психоаналитик, в женских тонкостях разбираться. Но если у вас все действительно получалось…
