– Действительно, действительно, – уверенно перебил меня сосед. – Не маленький уже. Разбираюсь, когда баба так терпит, а когда свое ловит.
– Да я не про то, хотя и про то тоже, – передо мной всплыло лицо моего вчерашнего водителя. Как все-таки быстро меняются роли в этом мире. Хорошо хоть не амплуа. – Если у вас жизнь общая получалась, должна же она это понять. Попадешь с ней в одну компанию, поболтаете. И по новой все сойдется.
– Да. Да. Вот и у Кольки так было, – он уже начал уговаривать себя без постороннего участия, – Я и сам все знаю. Только мне от кого-то еще услышать хотелось. Сам понимаешь – судьба решается. Ну, спасибо тебе, браток. Сходить мне скоро. А пиво себе оставь. Еще, может, хочешь? Нет? Ну и ладно. Всего тебе. Ох! А как зовут, спросить запамятовал. Со вчера завелся. Извини.
– Сергеем зовусь.
– Ну, давай, Серега! Отдыхай там как надо. Пошел я.
– И тебе успехов…
Потом я какое-то время наблюдал, как он распихивает вещи по сумкам, проверяет наличие объемистого свертка в кармане, очевидно, соответствующего количеству заработанных денег. Идет пожать мне руку и вцепляется в нее мозолистыми рабочими пальцами с черными обгрызенными ногтями.
– Ну, все – пошел, – и он деловито подался к выходу из вагона.
Встретились, поболтали, пооткровенничали даже, а хоть бы и лишку. Все равно облегчились… Сердцем… Может быть. Даже если нет. Все равно потом встаешь и уходишь. Навсегда. Даже если встретишься, то можно не узнать друг друга.
Когда я прощаюсь, то знаю, что это навсегда. Что новой встречи больше не будет. Что даже если будет, все равно навсегда. Но ее не будет. С мужчиной, с женщиной – разницы нет. Не будет – и все. Потом какое-то время я стану путаться в именах и видеть сны со сложным продолжением оборвавшейся истории. Можно почти ощущать все это. Так еще несколько месяцев я, подходя к дверям родительской квартиры, слышал лай уже издохшего любимого пса.
Можно представлять себе, как вот ты едешь на машине, и вдруг… Идешь, и вдруг… Попадаешь в компанию, и там… Можно сочинять самому себе пространные диалоги с полюбившимися героями. Но ничего уже не будет. Абзац. И хочешь, не хочешь, а надо переворачивать страницу, закрывать двери или брать билет на уходящий поезд. Билет в один конец…
И снова вокзал. Тот вокзал, по которому уходила моя давняя любовь. И я еще не знал тогда так отчетливо, как они приходят, эти последние разы. Эти линии жизни, отчеркнутые на полях. А она шла по вокзалу, До поезда оставалось 5 минут, и даже остановиться и что-то сказать друг другу было невозможно. Мы поцеловались. И я остался.
«Я ревела всю дорогу от тебя. Люди просто не знали, что со мной делать. Первая неделя текла как во сне. Но теперь их уже много прошло. Что писать? Что у меня другая жизнь, так она у всех у нас изменилась…» – пришла мне потом короткая записка. Да – это жизнь. И как жутко, что я так хорошо ее знаю.
Нельзя дважды оказаться в том месте, где был счастлив. «Невозможно дважды войти в одну и ту же реку», – еще один афоризм, где человеческая мысль доведена до полного абсурда. Но уже две с половиной тысячи лет все как бы знают, что за этим скрывается. И вернуться туда, где был счастлив, все-равно-ни-за-что-не-льзя. Ни за что. Там даже солнце другое светит.
Как-то раз я попал в страну своего детства – бескрайние крымские степи, проселочная дорога, «которой не видно конца», мой овраг и пруд, где ловились на закидушку нагулянные, толстобокие и ленивые карпы, каменоломни, населенные сонмищами выдуманных мной фантастических существ, и даже скелет разбомбленного в войну горно-обогатительного комбината, так и торчащий на городском отшибе – все это было перечеркнуто и смазано одной лишь попыткой снова обрести то, что некогда жило с моим детством. Прикоснуться к тому – давнему было уже невозможно, и оно наказывало меня за это.
Я пытался прорваться туда – в самые детские сны. Пытался хотя бы подобрать слова, чтобы рассказать об этом – ничего не выходило. Детство показало мне смачный кукиш. Перед моими глазами стоял только серый мир теперешней взрослой действительности – мой нынешний хозяин.
За этими мыслями состояние дорожного дня действительно перешло в сумерки. И вместе с ним прошли суматоха вагона и лица попутчиков, оказывавшихся на соседнем месте, погранично-таможенный контроль и черноземные украинские раздолья. Поезд уже миновал Сиваш, и катился по территории Крыма.
– А слышали, аэробус вчера грохнулся на подлете к Симферополю. Так поселок зацепил. Все погорело, – услышал я сквозь дрему как сквозь вату болтовню местных пассажиров, – Кто там погиб, даже распознать не могут.
– Страсть! Вот и летай зараз на этих бандурах. В отпуск граждане собрались. Наотдыхалися!
«Да уж, собрался народ отдохнуть, – ползли в голове почти отвлеченные мысли, – и попал прямиком на вечный покой. Через адово пекло. Я-то спокойненько доберусь до завтрашнего беспокойства. Скорей бы уже».
