– Нет-нет, – поторопилась уверить я врачей, – я в порядке.
Светочка, стоящая рядом с дверью, скептически хмыкнула. Насупленный Громов недовольно сложил руки на груди, но ничего не сказал.
Мне выписали каких-то таблеток, витаминов, наказали больше отдыхать и гулять на свежем воздухе и наконец оставили в покое.
Вместе с врачами ушла и Светочка. Я осталась с Максимом Петровичем наедине. Осознав то, что лежу перед ним на диване, я попыталась встать, но потерпела сокрушительное поражение – голова кружилась так, как будто я только что слезла с карусели.
– Куда ты… – Громов моментально подскочил ко мне и помог улечься обратно. – Ты чего, дурочка? Лежи.
– А…
– Без «а». Попробуй поспать.
Погладив меня по волосам, Громов ушел к своему рабочему столу. Я же послушно закрыла глаза и почти сразу провалилась в тяжелый, будто свинцовый, сон.
Проснулась я от холода. Открыв глаза, я обнаружила, что в кабинете темно, как в склепе, и только на фоне открытого окна – чья-то темная фигура. Приглядевшись, я узнала Громова.
– Максим Петрович, – позвала я его. – Сколько уже времени?
Он обернулся и быстро подошел к дивану. Сел рядом и положил руку мне на лоб.
– Тебе не холодно?
Я повела плечами.
– Немного. Но вы не ответили на вопрос…
– Ты хочешь знать, сколько ты проспала? – Громов снял с себя пиджак и накрыл им меня. – Сейчас полседьмого. Я боялся тебя будить.
– Почему?
Несколько секунд Максим Петрович молчал.
– Просто хотел, чтобы ты отдохнула подольше. Ты очень напугала меня сегодня.
Громов встал с дивана, подошел к своему столу и включил маленькую лампу. Я поморщилась, но зато теперь я видела его лицо. Пусть он сидел спиной к свету, все же глаза разглядеть я могла.
– Я сама себя напугала, – сказала я, когда он, вернувшись, вновь сел рядом со мной. – Я ни разу в жизни не падала в обморок. Ну, если не считать того дня, когда меня чуть не изнасиловали. Но тогда был какой-то другой обморок…
– Все бывает впервые, – Максим Петрович улыбнулся. – Даже обмороки.
Он немного помолчал, а затем, взяв меня за руку, тихо спросил:
– Тебе стало лучше?
Я прислушалась к себе.
– Да, намного.
– Хорошо. Я хотел тебя спросить… Тот доктор, который тебя смотрел, сказал, что-то спровоцировало обморок. Ты бы не потеряла сознание, если бы не сильнейшее потрясение. И я хотел бы знать, из-за чего так получилось.
Я вздрогнула всем телом. И от Максима Петровича это не укрылось – он сильнее сжал мою руку.
– Пожалуйста, Наташа, скажи мне. Ты ведь знаешь, что я никогда тебя не обижу. Просто я должен знать, чтобы это больше не повторилось.
Я прикрыла глаза. Признание почему-то далось очень тяжело…
– Я боюсь цветов, – сказала я тихо. – С тех пор, как умерли родители. Вы несли в руках букет, очень похожий на тот, что был на похоронах.
Тут меня вновь затошнило, и я, вырвав руку из ладони Громова, зажала себе рот. Но спазмов больше не было.
Секунду спустя Максим Петрович обнял меня. Просто обнял, очень осторожно, как хрустальную. И тошнота ушла, руки безвольно опустились, не в силах дотронуться до этого человека…
Громов приподнялся и, посмотрев мне в глаза, погладил по щеке.
– Расскажи мне все, Наташа. Все, что тебя беспокоит. Расскажи мне все, как тогда, после ночного клуба. Ты ведь доверяешь мне?
Я кивнула. Но все, что меня беспокоит, я не рассказывала никому и никогда.
– Я не могу, Максим Петрович, – шепнула я, пытаясь удержать рвущиеся наружу слезы. Ну зачем он спросил, зачем? Я так старалась не думать…
– Ты сильная девочка, Наташа, – сказал Громов спокойно и вновь взял меня за руку. – Ты сможешь.
И тут меня прорвало, как плотину. Я закрыла глаза и мелко затряслась, чувствуя, как слезы, хлынувшие из глаз, обжигают мои щеки.
– В тот день, когда погибли мои родители, мы должны были ехать с утра в магазин. А я уже проснулась в отвратительном настроении и портила его всем окружающим. Огрызалась, грубила. Из-за меня родители задержались дома, мама пыталась со мной поговорить. Я уже и не помню, почему тогда была такой, наверное, какая-нибудь глупость по поводу моей первой любви. Мама уговаривала меня не сидеть дома и поехать с ними в магазин, а я… я…
Я задохнулась, всхлипнула и горестно завыла. Громов молча сжал меня в объятиях, и через несколько секунд я продолжила:
– Я сказала маме: «Отстань, никуда я не поеду. Отвяжись от меня. Я хочу быть одна. Каждый человек имеет право на одиночество». Я навсегда запомнила обиду, промелькнувшую у нее в глазах. Мама просто развернулась и ушла, за ней и папа ушел… Молча. И больше я их не видела!..
Я забилась в объятиях Громова, но он, сжав зубы, схватил мои руки, прижал к дивану и навалился на меня всем корпусом, не давая вырваться. Все, что я могла – сучить ногами по дивану и вертеть головой…
Столько слез из меня уже давно не выливалось.
– Понимаете? – я задыхалась, но уже не могла остановиться. – Я сказала, что имею право на одиночество, и я получила это право! Я заслужила его…
– Наташа, – нарочито громко сказал Максим Петрович, – неужели ты думаешь, что твои родители на тебя сердятся за те слова?
