– Итак, мистер Денхэм, – сказал мистер Радж, – контакт установлен, если не в буквальном, то хотя бы в метафорическом смысле. Теперь вы пойдете к своему отцу, который, кажется, уже покинул паб. А я отправлюсь в свой гостиничный номер и проведу одинокую ночь под грохот железной дороги. Но вы можете прогуляться со мной до автобуса.
– Мне придется задержаться, – сказал я, с ужасом чувствуя, что простуда все явственнее дает о себе знать. – Я должен поговорить с Тедом Арденом. По делу, – прибавил я. На самом деле я хотел выпить рому – и как можно скорее, поскольку ром был моим личным средством от простуды, впрочем, довольно неэффективным, как и все прочие средства от простуды.
Вбежал суетливый Седрик:
– Она забыла свою сумочку, – сказал он, – я думаю, кое-кто должен тут немного помочь.
Он снова побежал к выходу, размахивая сумочкой.
– Передайте Теду, что я вернусь через пять минут, – сказал он.
Мистер Радж улыбнулся и сострил:
– И черная дыра вместе с вами.
Седрик проигнорировал его реплику, но дверью хлопнул знатно. Мистер Радж сказал:
– Значит, я пойду домой один. А как насчет завтра, мистер Денхэм? В котором часу мы встретимся?
– Завтра, – шмыгнул я носом, – я проведу в постели. Я чувствую, что серьезно заболеваю. И, – предупредил я, заметив, что мистер Радж готов стать моей сиделкой и выносить за мной судно, – лучше держитесь от меня подальше. А то подхватите заразу и будете по-настоящему страдать.
– Ради вас, мистер Денхэм, и пострадать не жалко.
Я застонал. Мистер Радж не сдавался – храбрый стойкий шоколадный солдатик. Я сказал:
– Английская простуда может роковым образом сказаться на обитателях тропиков.
Так что мистер Радж нехотя позволил мне проводить его к дверям, где Тед Арден доцеловывал последних заболтавшихся. После бесконечных пожеланий всяческих благ, изъявлений вечной дружбы, подобной цветущей пальме, благодарностей за этот чудесный вечер и за множество вечеров, которые еще предстоят, и надежд на счастливое будущее, мистер Радж откланялся. Крепкая, статная фигура тропического жителя в новом пальто и без шляпы удалилась в черноту зимней ночи.
– Чудно́й тип, вот что. Саданул Джека этого Браунлоу в самые яйчишки, тот и пикнуть не успел.
– Вы это видели?
– Тот сам напросился, голубчик мой. Я встрять не мог, так все быстро. Он это по-жентльменски сделал, взаправду. Но больше не надо, спасибочки. Не в
Пока мы – Селвин, Сесил и я – исполняли подённую работу, Тед колдовал с измерительными стержнями в погребе, а Вероники нигде не было видно, Сесил в своем осином тельнике рычал похабную песенку начала девятнадцатого века – о том, как моряки понаделали ублюдков в английском порту Роулендсон, а потом снова ушли в море, чтобы их вздернули на рее и протащили под килем. Внезапно Селвин перестал тереть посуду, уставился в пространство всеми тремя лицевыми дырами и произнес:
– Я его вижу, бистер. Вижу его башиду, ода уже тут. Остадавливается. Од выходит. Сборкает дос в платок. Вот од у заддей двери…
И конечно, вошел Седрик, засовывая носовой платок в карман, и сказал:
– Теперь-то с ней все будет хорошо. Чуток расстроена, но она справится.
Потом он поцокал языком, глядя на бокалы, что я протер, и принялся их перетирать заново. Тем временем вкрадчивые пальцы моей простуды проникали все глубже и уже начали щекотать мне бронхи. Я снова мучительно чихнул.
Вскоре мы все дружно пили ром, сладко дыша друг на друга, и курили сигары из Джафны.
– Очень приятственное курево, голубчик.
Сесил и Селвин курили равнодушно. Седрик по-кроличьи подергал носом над своей сигарой и затушил ее. Я затянулся, закашлялся и никак не мог унять кашель. Скорчив мину, я изобразил опасение, что могу потревожить Веронику.
– Она в отлучке, голубчик мой. Поехала к мамаше – та животом мучается. Ну чистые, говорит, тебе уголья горячие в утробе всякий раз, как луку поем. Любит она его, лучок-то.
– Слышьте, – оживился Тед, – я вам счас сверху снесу, пока жены нет.
«Фу, тошнотворный лучок, – подумал я, – да еще консервированный, только не это!»
– Вы ж человек читающий, – сказал Тед, – и стреляющий. Я снесу вам показать стариковские книжицы и свои пистоли.
Он ушел, было слышно, как он топает по лестнице, а потом сбрасывает на пол коробки где-то на верхнем этаже. Селвин направил на меня дуло своего открытого рта и сверкающие слепые стекляшки очков и сказал:
– Ты, бистер, ты ездил из дашей страды.
– Да, на Цейлон, – признался я.
– Ага-а-а, – обрадовался Селвин, пятясь в медленном танце, ром плясал тоже, мерцая в его руке. – Оди мде сдились во сде, эти чужие страды. Китаи, иддусы и все оди. Мде сдилось, что я с дими говорю. Страддыби словаби. А щас я вижу того чердого из тех краев, вижу, как его бьют.
– О чем это ты? Кого бьют?
– Оди – его, – сказал Селвин, уставившись на меня взором Сивиллы. – Парди бьют его за то, что од из чужих страд. А-ааа, я вижу.
Я бы настоял на более подробном описании его видений, если бы в эту минуту не появился Тед, таща под мышками две коробки.
– Вот это вот, голубчик, – сказал он, – мои пистолики.
