Брат неохотно опускается с другой стороны. Морщится. Но я не обращаю на него никакого внимания. Дурак! Самый настоящий дурак!
– Мы с вашей мамой, - продолжает отец и я очень рада, что этот вечер мы проводим сами. Без Маруси. Она приболела и осталась дома. А у нас появился шанс поговорить о маме. Просто повспоминать. Услышать какой она была.
– Мы с ней всегда руководствовались долгом,- тихо продолжает отец. - А надо было любовью. Нам тогда казалось, что мы должны дать вам все самое лучшее: образование, воспитание. А все остальное обязательно приложится. Вот и старались, хотя на дворе были долбанные девяностые. И многие вообще непонятно на что жили. Перебивались с хлеба на воду, жарили луковые котлеты. Работы ни у кого не было. А у нас была. Хорошая высокооплачиваемая работа. И мы с Ниной гребли во все лопатки. Командировки, подработки. Боре надо поступать… Ире нужна хорошая гувернантка. А на самом деле, это же все напускное, ребят. Ни фига оно не важно.
– Пап, - влезает Борька. Но чтобы он сейчас не сказал, все лишнее. Абсолютно все.
– Погоди, Бо, - останавливает его отец. - Тогда нам казалось, что другого пути нет и иначе не выжить. Но прошли годы. Я вот сейчас смотрю по сторонам. На тех людей, что жили по соседству. Никто не умер тогда. Все как-то выжили, сохранили семьи, дали детям образование. И у всех все устроилось. Только мы остались без Нины…
– Пап, тут спорно, - трет затылок брат. – И я не понимаю, какое отношение наша трагедия имеет к Ире и к Криницкому. Можно же месяц отдельно пожить! Не сейчас туда переться, когда под окнами журналюги дежурят и перевирают каждое слово.
– И что мне теперь, в монастырь податься?- вскрикиваю я и вылетаю из комнаты в ванную. Открываю программу. Захожу в чат. И сразу натыкаюсь взглядом на зеленую звездочку. Степа в он-лайн.
"Привет, - печатаю я. - Как дела?"
"Говорят, ты ко мне собираешься?- отвечает Степан и присылает кучу смеющихся смайликов. - Так вот. Я ничего делать не могу. Тебя жду. Мои юристы уже подготовили ходатайство. Будешь за тяжело больным женихом ухаживать!"
"Обязательно буду"- улыбаюсь сквозь слезы.
"Утром выезжай, - велит мне Степан. - И попроси, чтобы отец или Зорро остались с тобой на ночь".
"Так все серьезно?"
"Нет, нормально все, Ирочка. Все под контролем. Просто зачем тебе одной куковать? С родней веселее".
"Особенно с моим братом", - усмехаюсь кисло и машинально прислушиваюсь к разговору в комнате.
- Если двое людей любят друг друга и хотят быть вместе, какие нафиг призывы к долгу? Кому они должны и что? Кому будет лучше? Тебе? - выдыхает отец яростно. - А если с Иркой что-то случится? Ты простишь себе? А мне как в глаза смотреть будешь?
– Пап, да я не понимаю…Ну кому она нужна?
– Как твоя сестра и моя дочь, наверное, никому, - цедит раздраженно отец. - Только ты забыл маленький такой нюанс. Ира - любимая женщина Криницкого, носит его ребенка. И как бы пафосно не звучало, но их малыш – будущий наследник империи. Ты думаешь, почему Степан бросил на охрану твоей сестры все силы.
– Сохнов…
– Ну недаром же он сам за Ирой приезжал. И сейчас его люди дежурят за дверью.
– Ладно, и что делать? Отпускать завтра с Петей?- фыркает брат.
Отец раздумывает и я не даю ему возможности ответить.
Выйдя из ванной, поспешно вытираю слезы и прошу.
– У нас вся ночь впереди. Давайте чаю попьем и поговорим о маме. Когда мы еще без Маруси соберемся?
– И то верно, - кивает отец. А брат в сердцах крякает и стягивает с себя свитер.
Всю дорогу до Коноши я пытаюсь уснуть после бессонной ночи. За разговорами мы и не заметили, как наступило утро. Ночь прошла, оставив после себя приятное, но очень печальное послевкусие.
«Мама! - поднимаю глаза к свинцовому небу. – Мамочка моя дорогая! Где бы ты не была, знай, что мы тебя очень любим!»
Я давно уже не плачу, но боль, въевшаяся в сердце дает о себе знать. Словно края застарелой раны опять расходятся. Они кровоточат, а душа болит. Ежедневно, ежечасно заставляя тревожится о родном человеке. И хуже нет безнадежной неизвестности. Когда ты не знаешь, где твой самый близкий человек? Что с ним? Живой ли? А если живой, почему никак не найти?
Папе, конечно, в разы тяжелее пришлось, чем нам с братом. Своей детской непосредственностью мы немного отодвигаем трагедию. Стремимся жить, привыкая к обстоятельствам. Вот только папа смириться не может. И он, конечно, прав. Будь жива мама, все бы сложилось иначе. Отец бы жил, а не существовал. Он до сих пор любит свою Нину и так не смирился со своей утратой. Позволяет Марусе любить себя. И где-то в душе я точно знаю, почему он женился именно на ней. Есть с кем поговорить о его ненаглядной Нине. Марусе точно ничего не надо рассказывать. Она там была, в этом проклятом Дубае. Первая подняла тревогу. Искала маму.
Тяжело. Нам всем тяжело. Нельзя надолго расставаться с любимыми.
«Месяц. Всего лишь месяц», – говорит мой брат. Но это дни и ночи вычеркнутые из нашей со Степаном жизни. Вырванные годы.
