— «Встретился с Мариной»… «Решил связать с ней жизнь»… Это же моя первая жена. Было же по-русски сказано — о ней не слова! Почему такое прошло. Почему ваши ТАКОЕ пропустили? Теперь они меня и этим будут гасить!
— Наша вина, не спорю, — спокойно, почти беспечно сказал Котелков. Все ошибаются. — Кстати, а что это за история с китайцами?
— Какими китайцами?!
— О которых ты упомянул на одной из встреч. Пиночета тебе зря навязали, я проверил, а вот насчет опыта Китая у тебя была одна оговорка, насчет того, как там все пенсии отменили. «Уж не знаю, назвать ли это положительным опытом китайских реформаторов или нет». Я это к тому говорю, что ошибаются все.
Савушкин его не слушал. Он принял и явно не мало. Он просто орал.
— Во что ты меня втравил? Почему меня не послушался? Была бы чистая кампания, ничего бы этого не было. А теперь меня просто в г.вне искупают. А тут еще эта баба!
— Иван Дмитрич, — столь же спокойно сказал Котелков, — но бабе ты сам двинул по мордасам. Или нет?
Вот тут Савушкин сорвался по полной.
— А где были твои аналитики?! Почему не предупредили? — («предупреждали», — вставил Котелков). — Вы меня подставили! Вы! Видел ваши замеры — где мой рейтинг?! На вас все деньги потрачу и весь город ржать будет.
— Иван Дмитрич…
— Все! Вон! Разрываю контракт!
Котелков вошел в штаб привычной, уверенной походкой. Там были те же, только еще Любовь Ивановна.
— Что там стряслось? — подскочила Елкова.
— Чемоданы паковать? — спросил Капитан.
— Зачем? — Искренне удивился Котелков. У клиента легкая депрессия, с кем не бывает.
— Что же такое тяжелая депрессия? — искренне спросил Игорь Вилорович, только что вышедший из кабинета особых совещаний.
— Тяжелая депрессия… Это… Как бы объяснить, — сказал Гречин. — Помню, мы работали в Саратове, на кандидата Димочкина. Так вот, на мой день рожденья, коллеги сделали газетку, а там — поздравленье от имени кандидата. Сочинили, конечно, но стиль кандидата был выдержан. Суть сводилась к тому, что в случае поражения, технологам полагается покинуть офис через окно, а господину имениннику, в знак особой признательности, тоже через окно, но спустившись этажом ниже. Для сведения: офис был на двенадцатом этаже. Представляете, что такое тяжелая депрессия у такого клиента?
— Что же мы будем делать?
— Любовь Ивановна, — сказал Котелков, глядя ей прямо в глаза, своим мягким, успокаивающим взглядом. — Вы должны сейчас поехать к Ване и просто его утешить. Не надо говорить ему, прав он или не прав. Говорите, что он хороший и все будет хорошо. Говорите уверенно — все это правда. Поезжайте быстрее, пока он не поехал к жене. Все что я знаю о его семье, там он утешения не получит.
— Не поедет, — сказала Любовь Ивановна (в глазах — слезинки). Она у него куколка, ну, вы, наверное, сами видели. Все накручивала его, чтобы на выборы не ходил. «Ну что, — говорит тебе еще нужно, — зачем тебе город?»
— А он?
— Со всем соглашался, но все равно пошел. Так он с ней во всем остальном. Она же не хотела, и чтобы он в город возвращался — тебя, же здесь съедят или просто убьют. «Хорошо, хорошо». А в итоге все по своему, любит и не слушает.
— Настоящий мужик, — сказал Гречин.
— Потому и сорвался, — сказал Котелков.
Все замолчали. Наступившая тишина показалась странной и все поняли почему: прекратился стук клавиш Олега. Через несколько секунд, на пороге показался он сам.
— Владимир Геннадьевич, — сказал он, — все готово. Даже с дополнением.
— Каким? — спросил удивленный Куклинс.
— Письмо впервые голосующему, написано в двух вариантах. Уж, извините, иначе не смог, иначе голова поехала бы кругом.
