Он отрицательно качнул головой. А Эдвина осознала, что обратилась к нему с вопросом исключительно ради того, чтобы лишний раз взглянуть на мистера Тремора при ярком освещении, беспощадно выявлявшем все детали. Отцовские брюки были ему коротки и едва доставали до башмаков. Наверняка он не смог застегнуть на поясе верхние пуговицы и лишь прикрыл их выпущенной наружу рубашкой. Жилетка никак не могла бы сойтись на этой широченной груди. Так же как галстук и воротничок на шее.
И даже теперь Мик Тремор не утратил своей привлекательности. Зачесанные назад волосы подчеркивали его прямой римский профиль. Он был не просто красив — он выглядел так элегантно, словно мог похвастаться счетом в банке и прекрасной родословной. Ну что ж, Эдвина может считать, что ей повезло, а заодно и Джереми Ламонту. С такими задатками Тремора наверняка можно будет превратить в джентльмена.
Вот только к чему приведет такая удача саму Эдвину?..
— Спокойной ночи, — повторила она.
Почему-то ей не хотелось просто взять и выключить свет. Она принялась поправлять книги на полке, переставила пустую вазу. И ни разу не позволила себе обернуться, хотя знала, что он караулит ее взгляд. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем в коридоре раздались его удаляющиеся шаги.
Вот и хорошо. Теперь, когда он ушел, можно было выключить свет, закрыть кабинет и вернуться в постель.
Эдвина долго лежала без сна, стараясь взять себя в руки и избавиться от опасного наваждения.
Он врал, он не мог говорить правду! Нашел «красотулечку»! В лучшем случае он просто романтичный болван, что еще хуже!
Сама Эдвина давно успела избавиться от романтических бредней — не та у нее внешность, чтобы воображать себя покорительницей мужских сердец.
Унизительно. Безнадежно... Да разве при взгляде на нее хоть один нормальный мужчина мог бы подумать... подумать о чем? От стыда ее даже бросило в жар.
Он ее поцеловал! Господи, этой ночью она только и делает, что облекает в слова самые запретные мысли! «Поцелуй». Она горько вздохнула.
Почему он так сделал? Может, она чего-то не понимает? Может, ее губы показались ему грязными? Или он хотел сделать ей искусственное дыхание? Или пытался что-то сказать, когда так странно двигал губами, прижимаясь к ее губам? Должно же быть какое-то объяснение его поступку!
Неподвижно лежа в темной спальне, она все сильнее поддавалась страху — привычному смутному страху, под сенью которого жила уже не один год. Единственным местом, где ей удавалось преодолеть себя, был ее рабочий кабинет. Только непрестанный тяжелый труд позволял ей забыться и считать себя нормальной, достойной уважения личностью. Вот и завтра она как можно скорее вернется в свое убежище, чтобы хоть ненадолго избавиться от страха и мучительных рассуждений о том, почему мистер Тремор так поступил. Неужели она сама подтолкнула его к этому странному поступку? Станет ли он делать вид, будто ничего не случилось? А она? А вдруг он будет издеваться над ней? Ей следовало объясняться более определенно...
Как бы то ни было, во всем, что случилось, виновата она сама. Необходимо докопаться до совершенной ею ошибки — а что ошибка была, Эдвина ни минуты не сомневалась.
Она давно привыкла взваливать на себя вину за все, что, по ее мнению, происходило «неправильно». А как же иначе? Ведь право на счастье надо заслужить, а значит, исправить мир так, чтобы он стал к ней добрее.
В жизни женщины с такой, как у нее, внешностью нет места романтике. Вот почему Эдвина должна быть практичной. И ответственной. И трудолюбивой.
И не пожалеть целой ночи, чтобы разложить по полочкам все события этого вечера: что сказал и сделал мистер Тремор, и как он это сказал и сделал, и был ли он откровенным? И что бы это могло означать? И отважится ли он повторить попытку? И хочет ли она, чтобы он ее повторил?
Мик сладко потянулся. Он лежал на настоящей пуховой перине. Медленно, лениво приподнял веки и увидел, как первые лучи света пробираются через балдахин над кроватью. Ночь, проверенная в этой роскошной спальне, не повлияла на его привычки. Он проснулся как всегда с первыми лучами солнца. На рассвете. Где бы он ни был, солнце всегда находило его и говорило: «Пора вставать!»
Он проворно соскочил с кровати, перешагнул через Магика и подошел к окну. Распахнул ставни, впуская в комнату утренний свет. Свет и волшебную хрупкую тишину, какая бывает только на рассвете в больших городах. До него не доносилось ни звука. Но вот где-то залаяла собака. По переулку прогрохотал колесами фургон. И снова тишина. Мик замер, опираясь ладонями на подоконник.
Крошечный садик за домом мисс Боллаш повлажнел от росы. Настоящее чудо. Соседние дома еще не проснулись и стояли темные и тихие. Нигде не было ни души. Мик любил это время — можно было представить, что весь мир принадлежит тебе одному, и просто радоваться жизни.
