Стараниями сына Алоя дорога от надвратной башни и лоор-ойтэ охранялась парой сотен воинов, поэтому через какое-то время берз вломился в свою юрту, дождался, пока телохранители вернут на место шкуру пардуса и раздраженно сплюнул себе под ноги: на его ложе беззастенчиво спала «мишень»!
С трудом справившись с желанием прервать гулкий храп ударом сапога, берз зашел за ширму и вслед за сыном Алоя нырнул в черный зев подземного хода. Пригнулся, пробежал по доскам, брошенным на мерзлую землю, взлетел по ступенькам приставной лестницы, ощутил еле заметный запах благовоний и почувствовал, что начинает злиться.
— Доброй ночи, мой повелитель… — донеслось с ложа, а через пару ударов сердца куча шкур разлетелась в стороны, открыв взглядам Алвана обнаженное тело лайш-ири лет пятнадцати от роду.
Чтобы понять, чей это подарок, хватило одного взгляда на излишне полную грудь и по-мальчишески узкие бедра:
— Зачем она мне, Гогнар?
— Свободны… — негромко рыкнул беловолосый, а когда телохранители выскользнули наружу, еле слышно поинтересовался: — Сколько дней ты не был с женщиной?
Берз вскипел:
— Это МОЕ дело!!!
Глаза эрдэгэ плеснули холодом:
— Тебе так надоела мать твоего первенца?
Алван гневно нахмурился:
— Ты о чем?!
— Скажи, что подумают твои жены, узнав, что после отъезда Дайаны ты спишь один?
Вождь вождей нахмурился и… виновато склонил голову:
— Я не подумал…
— Зря! — в голосе сына Субэдэ-бали лязгнула сталь. — Одна твоя ошибка — и она умрет!
— Я проведу с ней ночь… — мотнув головой в сторону испуганной лайш-ири, выдохнул Алван.
— Не ночь, а пару месяцев. А потом столько же — со следующей…
— Спасибо, Гогнар! Она будет стонать до восхода!
— Боюсь, до восхода не получится… — ехидно ухмыльнулся эрдэгэ. — Десятки факельщиков вот-вот выедут. А тебя я подниму через час после полуночи…
…Безумная скачка по ночным дорогам сохранилась в памяти Алвана рваными обрывками: желтые пятна света, летящие сквозь метель, черные тени, стремительно скользящие по белой пелене под копытами, жуткие изломанные силуэты деревьев, изредка выхватываемые факелами из тьмы, топот копыт, снежные осы, нещадно жалящие в лицо, шею и кисти рук. Нет, особой усталости он не ощущал. Неги тоже — лайш-ири не умели ничего из того, что положено уметь наложнице вождя вождей и могла лишь дарить ему свое тело. Просто его душа, изнывая от тоски по Дайане, заставляла его раз за разом представлять себе миг, когда он перешагнет порог родовой юрты и заглянет в глаза его адгеш-юли.
А вот миг, когда его кобылица пролетела мимо последнего факельщика и перешла на шаг, запомнился надолго: именно в этот момент он поймал себя на мысли, что вождю вождей, саблю которого держит вся Степь, негоже бояться интриг собственных жен.
— Гогнар! — оглядевшись по сторонам и найдя взглядом силуэт своего эрдэгэ, позвал он.
Сын Алоя тут же оказался рядом и вопросительно мотнул головой.
— Найди мне еще две жены…
— Именно жены, не наложницы? — как обычно, сын Субэдэ-бали ухватил самую суть.
— Да, именно жену. Желательно, из каких-нибудь родов послабее… Они будут греть мое ложе месяц… Или даже два… А потом ты сделаешь так, чтобы одна из них захотела отравить другую…
Эрдэгэ усмехнулся в усы:
— Ты жестоко казнишь виновную и, тем самым…
— Я вырежу ее род… — перебил его Алван. — Целиком…
Сын Алоя вскинул голову к ночному небу, несколько долгих-предолгих мгновений, окаменев, слушал своего отца, а затем расплылся в зловещей улыбке:
— Их вырежешь не ты, а их соседи: к этому времени все ерзиды, начиная от безусых мальчишек и заканчивая старейшинами, будут знать, что ты и члены твоей семьи носите благословение Субэдэ-бали. А любая попытка вам навредить вызовет его гнев…
У Алвана пересохло горло:
— Я… я не ослышался?
— Ты держишь ЕГО саблю, ведешь ЕГО народ. Какие могут быть сомнения?
…Пока термены стягивали кольцо вокруг обреченного города с непроизносимым названием Льес, берза трясло, как при лихорадке. Он то вскидывал голову к ночному небу, пытаясь, как Гогнар, увидеть лик Субэдэ-бали, то вслушивался в тишину леса, надеясь услышать рык Дэзири-шо, то закрывал глаза и старался почувствовать свою избранность. Поэтому смог сосредоточиться на том, что творится вокруг, только тогда, когда осознал, что стоит в каком-то овраге, а в шаге перед ним темнеет черный прямоугольник.
«А вот и подземный ход…» — удовлетворенно подумал он и почти в то же мгновение услышал негромкий шепот Маруха, сына Нардара:
— Ну, что стоим? Пошли, пошли, пошли…
Лес тут же ожил — между двумя корявыми стволами по правую руку от берза сгустились тени и, слившись в узенький, но стремительный поток, потекли в зев подземного хода.
Одна, две, десять — тени двигались налегке, и от них, разгоряченных ожиданием будущей схватки, ощутимо тянуло жаром.
