Он привлек ее к себе. Их тела соприкоснулись, и тогда они, не в силах противиться охватившей их страсти, слились друг с другом в жарком любовном объятии. Их ложем стал большой лабораторный стол, деревянная столешница которого за долгие годы была изъедена химическими реактивами… Они чувствовали кожей каждую неровность и шероховатость, но волна желания вздымалась все выше и выше, сметая все на своем пути. Торжествующая плоть Жаспара проникла в трепещущее лоно молодой женщины и с каждыми толчками тел погружалась все глубже в его жаркую и влажную глубину. Наслаждение уносило их прочь, накатывало мощным, неудержимым потоком, и, когда они взлетели на его гребень, им показалось, будто их поразил оглушительный удар грома.
Обессилевшие, они неподвижно лежали на шершавом столе, прижимаясь друг к другу влажными телами и жадно впитывая странно волнующие, необыкновенные запахи любви.
Еще не раз за эту ночь они обладали друг другом, перемежая страстные объятия коротким сном.
Через щель в ставнях Жаспар заметил, что небо посерело. Близился рассвет. In furore justisimae irae… In furore justisimae irae…
— Ты не должен больше приходить, это слишком опасно, — сказала Анна и, не давая ему возможности возразить, добавила: — Поклянись, что больше не придешь.
Жаспар Данвер поклялся, надеясь, что скоро все изменится, и это его обещание стоит времени, потребного для перемен.
Они расстались, обменявшись поцелуями, настоенными на любви и страхе. Но страха было больше.
Весь день Жаспар работал над своими записями. Поток жалобщиков больше не интересовал его — он уже и так знал, что магистратура Миранжа попала в порочный круг, разорвать который могла только сила извне. Скоро должен был прийти человек, молчание которого было щедро оплачено, чтобы отвезти подготовленный доклад в Париж.
Несмотря на гомон, постоянно доносившийся из трактира, Данвер услышал на лестнице чьи-то шаги. Он спрятал свой доклад в сумку.
В комнату вошел Караш д’Отан. Вид у него был отсутствующий, но говорил иезуит связно и осмысленно.
— Людям мало преисподней, описанной в Библии, и они придумали себе новую, еще более страшную: в ней невинных заживо сжигают во имя правосудия и Господа Бога. Перед смертью Абель и Жанна плакали, словно дети, и просили пощады. Пощады! — повторил священник. — А толпа смеялась! Да, смеялась! Там были люди разных сословий, женщины, дети! Как же я иногда ненавижу человечество! Эти тупые толпы, которые ублажают отвратительными зрелищами!..
— Значит, казнь состоялась в Сен-Пьер-де-Коре, — уточнил судья. — В день святой Ирины…
— Я еще раз написал об этом в орден Иисуса, — сказал иезуит. — Если понадобится, я сам поеду в Париж.
Подойдя к мольберту, он посмотрел на незавершенный рисунок крокуса, после чего перевел взгляд на живой цветок, лепестки которого постепенно увядали, хотя стебель по-прежнему стоял прямо.
— Никогда еще жизнь не представлялась мне столь эфемерной. Я смотрю на ваш крокус с таким чувством, будто завтра умру. Любое ощущение кажется мне обостренным до предела…
В дверь постучали. Жаспар Данвер вложил письмо иезуита в пакет, предназначенный для отправки в Париж.
Начальник тюрьмы закрыл за собой дверь, предварительно убедившись в отсутствии соглядатая. Он воспользовался традиционным «винным» перерывом, чтобы предупредить господина королевского инспектора, что на утреннем заседании председатель суда был вне себя от гнева. Он проклинал водуазцев[4], евреев, извращенцев, итальянцев, всех тех, говорил он, кто строит козни при королевском дворе. Позже от лейтенанта Шатэня офицер Мало узнал, что председатель Ла Барелль получил послание из Верховного суда, запрещавшее начинать процессы по делам о колдовстве до прибытия Королевских эдиктов со специальными указаниями для провинциальных судов.
— Наконец хоть одна хорошая новость! — воскликнул Караш д’Отан.
— Погодите радоваться, — сказал начальник тюрьмы. — Председатель суда пришел в такое бешенство — против вас тоже, господа, — что решил как можно скорее завершить текущий процесс. Вы сами понимаете, чем это грозит.
Офицер Мало извинился и надел шляпу. Он торопился: в тюрьме случилась какая-то неприятность и его отсутствие могло ему дорого обойтись. На румяном лице начальника тюрьмы отражалась внутренняя борьба с собственным страхом.
Когда за ним захлопнулась дверь, судья и иезуит переглянулись.
— Нужно предупредить вдову, чтобы она уходила из города, — сказал священник. — Наведайтесь к ней вечером, скажите, что оставаться здесь становится опасно…
— Лучше вы. Вас примут за ее исповедника. Но все же дождитесь вечера. Чем меньше нас будут видеть, тем лучше. Передайте ей, что я договорюсь о побеге с хозяевами постоялого двора: мы крепко повязаны друг с другом. У нее есть день-два на сборы.
Тайный посланец судьи Данвера появился сразу же после ухода Караш д’Отана.
— Пришлось дождаться ухода ваших посетителей, чтобы не представляться им, — тихо сказал он. Затем без лишних слов курьер спрятал пакет под просторным плащом и, прощаясь, взмахнул черной шляпой.
