Теперь хоть и не такой Тодось, как был, половина от него осталась, а все-таки жив. Сидит съежившись в хлеву на скамейке, точно внимает чему-то; дремлет, раскачиваясь, слушает шум дождя. Едва-едва, как сквозь дрожащую сетку, различает мокрую стену своей хаты. Ее сечет дождь, стекает голубоватыми потоками в запруду из листьев. Видится Тодосю борона, которую они с Килиной насилу втащили на крышу, чтобы придавить солому, зато как теперь хорошо — не рвет солому ветер, не топырит. Еще надежнее было бы, кабы она была ржаная. И спускалась бы ниже, и прилегала плотнее.
Хлюпанье воды, льющейся с крыши, гасит мысли, размывает их, и возникают какие-то смутные картины, оставшиеся в памяти от того времени, которое давно кануло в прошлое. Картинки эти сплетаются с нынешней реальностью, делаются выразительными, объемными. К ним можно даже прикоснуться сердцем, и тогда оно, сердце, начинает щемить или тает в сладкой истоме, словно от радости…
Потоки дождя кромсали небо на бесконечно длинные полосы, творили из мокрых скользких линий движущиеся клетки. В клетках перемещались неясные силуэты, похожие на древесные стволы. Теснились, толкали один другого, падали, как на скользком льду. И взор не бежал, не гнался за ними — не поспевал: серая завеса небосклона заслоняла их…
Пусть удирают, Тодося это не волнует: хорошо, что пошел дождь, хоть и поздновато, после спаса, да все же хлынул, а потом еще и еще. Можно бы и сейчас сеять. А то сушь такая — не воткнешь в землю лопату. На той неделе копал под свеклу, так до влажной почвы добрался лишь на втором аршине. Пусть идет дождь хоть три дня — ничего, оживит землю, переломит сушь, прибьет пыль на дорогах, легче вздохнут и люди, и деревья, и рыбы, и ондатры, которые неведомо откуда пришли, неведомо когда населили болото. В былые времена, говорят, по этому руслу текла быстрая речка. Такая быстрая, что по берегам стояли водяные мельницы. Но выкорчевали лес, вспахали землю раз и другой. И сдвинулись берега. Дно стало илистым. Собираются теперь земснарядом чистить. Это чтобы речку оживить! Хоть бы ручеек для начала, а там дело пойдет. Звонко ударит в берег упругая волна… Заведется в реке быстрый судак или задумчивый карп… Прилетят утки, гуси, а может, и лебеди, поднимут шум, гам, зазвенит молодая жизнь. Откуда ни возьмись, появятся аисты, будут собираться на плавнях перед отлетом в теплые края… Смастерит Тодось новую лодку — и ну на самую середину реки…
Только уж не дождаться этого. Откуда взять прежнее здоровье? Что ни делай, а горб вот он — вздулся во всю спину, и никуда не денешься от своего увечья.
Сидел-сидел Тодось, устал от сидения, пытался собраться с мыслями, чтобы нащупать в прошлом какой-нибудь памятный счастливый миг, но мысли разбегались, точно чужие, не его, разлетались, как листья с прихваченной морозом акации. Так и не вспомнилось ничего. Только стеснило грудь, и не было больше мо́чи сидеть.
Видно, не переждать ему ненастье. Он высунулся за порог, огляделся. Сизая туча неподвижно стояла над селом, сея густой дождь. Но вдали все-таки светлело. В хате топилась печь — Килина развела огонь еще на рассвете, а сама пошла на Сулу за целебными травами. Так что Тодосю нынче выпало и доить, и варить, хлопотать и в хате и во дворе.
Прикрыв полою ведро с молоком, он вышел под дождь и как можно быстрее заковылял к хате.
На раскисшей земле остались следы его коротких пальцев и изуродованных пяток. Ногам было холодно, но ходить босым до самых заморозков посоветовал ему Левко Шередега. Кому-кому, а Левку поверишь: не молод, ноги здоровенные, а сносил он от силы одну пару самодельных сапог, сшитых еще в юности, да, может, две-три пары кирзовых — в войну. Как только земля оттает и до нового снега обуви не признает. На что уж в сорок третьем году осенью, когда объявили, что берут на войну, и в тот же день чуть свет послали на Днепр, — и то явился хоть и в кожушке, но босой. Не ждал, пока подберут сапоги, — как был, так и пошел.
А в былые годы, когда устраивали водокрестье, вырубая во льду на реке крест, Левко всегда соглашался первым прыгать в прорубь и после этой ледяной купели оставался мокрым на морозе, так что вмиг обмерзал, точно покрывался прозрачной чешуей. И ведь ни один зуб не выпал, даже не крошится.
Ручейки, хлюпая, перекатывались через пойму, заносили, смывали следы Тодося. Покружив вокруг вишни, с журчанием падали в глинище, где еще недавно люди брали глину для хат, а теперь ее там совсем не осталось, разве что в одном месте и очень глубоко. Кто не робкого десятка, тот пока копает, выделывает кирпичи для печей и плит. Если как следует вымесишь да не замочит дождь, такой кирпич получается — куда там казенному. Сложи из него печку — и греть будет славно, и не выгорать долго… А теперь глинище доверху залило водой, кто и захочет — не возьмет здесь глину до глубокой осени.
